Вырыв ростки, она побежала домой. Пока Рада мчалась босая, трава под ней, камни и песок переставали ощущаться настоящими. Когда уже был виден дом, казалось, что она бежит по деревянным доскам, посыпанным обрывками мягкой газеты. Андрей спал в гамаке на террасе. Рада толкнула его, согнав неглубокий сон.

– Земля вновь плодородна! – прошептала она.

Шепот был мягче растопленного масла, которое поддастся самому мимолетному, самому случайному касанию кончика пальцев. Андрей лениво открывал глаза. Недоумевая, он смотрел на протянутую горсть земли с засушенными, скрученными бледно-зелеными червями.

– Надолго? – спросил Андрей.

Он сел, поставив ноги на землю, оставался полулежать на гамаке.

– Вот и узнаем, – пожала плечами Рада.

Холод в сердце вновь поднял голову. Что-то хлынуло в жилы князя, что-то сильнее долга, чести, рассудка, страха. Андрей взглянул в глаза Рады, чтобы проверить: сильнее ли импульс, чем любовь? Черноокая Рада глядела пытливо, жадно, и это был возвышенный сакральный голод жрицы пред своим единственным божеством.

«Нет. Нет ничего сильнее любви», – подумал князь.

– Я не хочу возвращаться, – ответил Андрей.

Рада оцепенела от этих слов. Князь привстал, подался вперед, мягко коснулся ее губ, прижался к ее лбу своим.

– Помнишь свои же чары, милая? – спросил Андрей, положив руку поверх бледных ростков.

– Никто и никогда тебя не выволочет, если ты сам не захочешь, – далекое эхо пронеслось сквозь годы и миры.

Дрожащий звук хлынул как новый приток, напитал былые чары, вдохнул в них жизнь.

– Нас ничто не разлучит, Рада, – прошептал Андрей.

– Ничто. – Она вырвала руку и бросила ростки себе в рот.

* * *

Хотела того Рада или нет, но пробуждение настало. Она открыла глаза. Перед ней плыл мир, в который нет смысла вглядываться. На голове точно мешок. Дышать сложно – здешний воздух душный, спертый.

Время уже не плясало ни под чью дудку, а упрямо тянулось. Теперь нельзя жить теми мгновениями, которыми хотелось, приходилось есть и хрящи, и косточки, а не только выедать грудинку и мясо с бедрышек. В глотку ничего не шло. Рада лежала в мутной вязкой тишине до самого вечера – все стало темнеть. Будь взгляд острее, она бы увидела, что творится за окном, увидела бы само окно, увидела бы хоть что-то. Ленивые хрусталики, отвыкшие внимать окружающему их свету, могли различить разве что руки, поднесенные прямо к лицу.

С наступлением темноты Рада почувствовала себя укрытой от чего-то, чему забыла название. Там, внутри круга, этого нет. Она медленно поднялась с пола, опираясь на покоцанный гримерский стол. В большом черном зеркале плыла далекая кривая и блеклая тень Саломеи. Отражение былого не мигая глядело из темного зазеркалья, пока не раздался влажный звук. Что-то небольшое, но тяжелое и мокрое упало на пол.

Рада медленно и боязливо опустила взгляд вниз. Под ногами лежало что-то темно-бордовое, сочившееся прозрачной слизью и черным соком. Нечто, окутаннное сосудами-корешками, узловатыми и пульсирующими. Нечто, выпавшее из лона, оставалось еще горячим и уже остывало, лежа на грязных грубых досках гримерки. Рада присела, осмотрела полуслепыми глазами то, что явилось на свет. Это нельзя назвать ни живым, ни мертвым. Кровавая мечта, вернее, кусок мечты, того призрачного сна, из которого захотела вернуться лишь часть души, а вторая предпочла мир грез.

Уродство и жалость во плоти отчаянно боролось за жизнь, пульсируя сосудами, которые иссыхали прямо на глазах. Сок растекался по щелям, занозы впивались в оголенную плоть. Что бы ни родилось тогда во мраке, ему не суждено увидеть света.

Рада бросилась к столу, на ощупь нашла подушку для иголок и выдернула ту, у которой самое широкое ушко. Схватив еще живую плоть, она отделила одну из жил, по которой еле-еле текла живительная жидкость. Конец сосуда уже отмирал и отходил. Как кошка с клубком, Рада поддела край жилы, потянула на себя, и он легко отошел, хоть вторым концом и уходил вглубь. Вот уже была и нитка, и иголка. Стиснув зубы, Рада разодрала ногтями свой живот, вырывая плоть собственной утробы. Теперь оставалось все сшить воедино: обреченный кусок макового сна и собственную плоть. Стежок за стежком она орудовала толстой иглой, боясь, что все выскользнет из рук.

Рада не думала, не замечала, сколько крови она уже потеряла. Завершая последний шов, она боялась затянуть слишком сильно или слишком слабо. Рука дрожала. Кончики пальцев пробежались по цепочке стежков. Все в порядке, и Рада рухнула без сил.

Когда рассвет медленно начал прогуливаться по московским улочкам, он ненароком заглянул в гримерку. Тут же, смущенный увиденным, он прибрал свой бледный свет и пошел дальше. А кто бы поступил иначе, увидев это? Рада лежала в полудреме на полу, а к ее отрытой груди присосался младенец. Уродливый, со швом вдоль всего тела, сшитый, впрочем, не так уж и плохо. В любом случае младенец хотя бы дожил до рассвета, а это уже намного больше, чем изначально отпущено.

* * *

Никто не ждал, что Саломея снова будет выступать в Чертовом Кругу, не так скоро. Были и те, кто помнили Адама, задавались вопросами, которые не решались озвучивать.

На сцене была другая Саломея. Она дышала жаром, как проснувшийся вулкан. В трещинах горела магма. Воздух рядом с ней становился отравленным. Будто бы сквозь купол поднималось облако удушливого смертоносного газа. Дух невозможно вывести, и после смерти он будет тихим гулом бегать по черепам и ребрам, будет глодать иссохшие черные кости.

Она не ждала, чтобы Кормилец назначил аудиенцию. Это был не шаг, а триумфальный марш победителя, который заплатил слишком большую цену. На руках с младенцем Рада бесцеремонно вошла в обитель Кормильца.

– Нам с ней здесь не место, – объявила она.

Кормилец пытался хоть краем глаза увидеть внучку. Рада нарочито отвернула дитя.

– Она ест? – спросил Кормилец.

– Мы не примем твоей еды. Все, кто едят с тобой за одним столом, однажды оказываются у тебя в тарелке. Мы уходим.

– Я ради вас вырвался из ада. Я боролся с этим миром за то, чтобы мои дети, моя кровь жили здесь, под солнцем, а не в аду среди чертей. Все вокруг, все, что ты видишь, Рада, – все это ради вас.

– Может, тебе и твоей крови в аду самое место?

* * *

Деревянная колыбель с ажурным резным узором в изголовье и изножье была одной из немногих вещей, которые были привезены в Ейск из столицы. Кроватка мерно поскрипывала, нянча милое дитя. По белому личику носились отсветы веселого резвого солнышка, озорные пятнышки бегали, просачиваясь сквозь белые занавески. Младенец походил на фарфор, но не золоченый и кукольно-расписанный, а сырой, светло-серый.

Рада лежала на крыльце. Черные волосы расползлись прямо по доскам. Когда она соберет косу, в прядях останутся шелуха от семечек, пыль, мелкие веточки, листочки. Все, что гонит здешний ветер и не подметает никто.

По малышке можно сверять часы. Ровно в полдень она поднимала лицо четко на солнце, не то улыбаясь, не то плача, что-то ловила перед собой, засыпала ровно на полтора часа.

Да, по ней можно сверять часы, но не нужно. Раде спешить некуда. Она продолжала лежать на земле. В ногах стояла двухлитровая пластиковая бутылка кваса. Ее и несколько початков горячей вареной кукурузы они купили на Каменке. На этом пляже мелкое теплое море: чтобы зайти хотя бы по пояс в воду, пришлось отходить так далеко, что с берега превращаешься в точку. Анин шрам зарос – просто розовая полоса.

– Видишь желтую бочку? – спросила Рада, нянча младенца.

Ответа, ясное дело, не было.

– Там внутри плавает утопленник, – пояснила мать.

В каждом дне помещалось непривычно много солнца. К тому моменту, когда Рада с дочкой возвращалась домой, только начинало палить. Пока жар оставался более-менее терпимым, Рада разрыла сад и посадила то, что осталось от яблок из-за Частокола и ростков внутри Круга. Что взойдет от того посева – оставалось лишь гадать. Может, это и делала Рада, разглядывая пену в жестяной кружке, оставшуюся от уже теплого кваса.

Рада не могла кормить грудью. До этого она подносила только сверток с криво пришитыми пуговицами. На сцене кулек становился настоящим младенцем, и горячая кровь и впрямь стекала по телу, но стоило обычному свету рассеять мглу, все исчезало. Рада подносила Аню к груди, и малышка впивалась, но рана оставалась пустой, бескровной.

* * *

Вновь серп, выкованный из лунного света, сверкнул над головой Жнеца и вновь обрушился, вонзившись в плоть. Робко-робко наступал рассвет. Может, из страха, что Жнец еще не ушел. Солнце медленно поднималось над Чертовым Кругом и будто радовалось, что удалось избежать встречи с чудовищем из пустоты и мрака. Не так страшно глядеть на разрушения, когда опасность миновала. Вот черти цирковые и скакали туда-сюда, танцевали среди битого кирпича и осколков, радостные, что еще один день настал.

А вот Кормилец был невесел, причем настолько, что Матвей понял с первого взгляда: придется повременить с бумажным конвертом. Хозяин цирка спустился в погреб. Они вдвоем осмотрели сокровищницу.

– Ху-ху-ху… – протянул Кормилец.

Их тут же встретил резкий запах падали.

– Явно что-то искал… – оставаясь на лестнице, не ступая на залитый кровью пол, заключил Матвей.

Разбитые бочки лопнули, вывалив наружу нутро. Крысы и мухи скоро налетели. Чьи-то ноги растащили кровь в разные стороны. Кто-то метался, искал и не нашел.