– Я не могу, – горько признался Матвей.
Аня взвыла. Он был ее отчаянным планом спасения. Глупо, но даже глупость лучше, чем ничего, а теперь не осталось и глупости. Ничего, воздух становился более пустым с каждым мгновением. Будто бы с ними в доме был кто-то третий и его дыхание умертвляло, гасило, душило, обескровливало, иссушало. Превращало в ничто, о котором нечего не то что вспомнить – нечего и сказать, когда в моменте смотришь в упор.
Бледная рука рыскала по полу, как при удушье. Нужно хоть что-то, ведь что-то лучше, чем ничего. Скрипка, немая и бесполезная. Матвей с тяжелым отчаянием взирал на попытки выбраться. Видно, как далек первый луч, первый проблеск чего-то теплого, живого и настоящего. В этом доме его нет. По крайней мере, надо переждать бурю. Вдруг Матвей нахмурился, не понимая, откуда на полу, на скрипке разводы. Аня держала одной рукой живот – майка пропиталась кровью насквозь. Вторая рука, напряженная донельзя, сжимала со всей силой гриф скрипки.
Струны побагровели.
– Сыграй, – сквозь боль и тупую ярость добитого зверя прорычала Аня.
Матвей принял скрипку, подобрал смычок. Они оба в этой тишине дошли до отчаяния, когда снова и снова дергаешь струны в надежде, что все-таки поддадутся. Холодный разум знал, смысла нет, но настал час безумного кусочка сознания. Он затаился, запрятался от света солнца и луны. Росточек раскрывается лишь в кромешной тьме. Нет ничего сильнее той веры, которая поднимает голову, когда больше не осталось ничего.
Руки сами поднялись, как у тряпичной марионетки. Матвей взялся за скрипку, как брался минуту назад. В щелях от ставней блеснул яркий свет. Он провел смычком, но не прислушивался, зная, что ждать нечего.
Оттого эти ноты громыхнули оглушительной грозой. За окном раздался гром. Застучал дождь. Матвей и Аня переглянулись. Их мир снова ожил. Не веря вновь обретенной силе, Матвей прикоснулся смычком к окровавленным струнам, вновь провел. Это не были ноты, скорее, смазанный шум, писк, росчерк в воздухе. Аня закрыла глаза, откинулась к стене, зажимая живот обеими руками. Дождь бился о деревья в саду, а ветер продолжал стучать в окна. Пусть стучит, может, кто и откроет. Аня не собиралась никого впускать. Сквозь приоткрытые веки она смотрела на скрипача. Полумрак ему к лицу. То ли его игра раскрывалась ярче в настоящем воздухе, то ли сама музыка и наполняла жизнью эту ночь. Матвей играл что-то простое и сильно знакомое, что-то из машины мамы.
«Надеюсь, мама удачно поохотится… хоть бы ее не мучил голод, хоть бы нас всех…»
Вновь раскат грома.
– Ты слышал? – сорванным от криков и боли голосом спросила Аня.
– Вдвоем призрака не увидишь… – прошептал Матвей.
До зари они сидели дома, пробовали новый воздух на вкус. Мягкий и сладкий, как шоколадное масло. Он так же быстро таял, и каждый вздох давался со странным усилием. Матвей приноровился к новому полотну, к новому грунту. Теперь, расписав инструмент, можно написать чистовик.
Полупопытка, и Матвей досадно цокнул.
«Даже так не вышло?» – печально подумал скрипач, оглядывая инструмент.
– Что ты хотел сыграть? – спросила Аня, будто бы прочитав его мысли.
– Если я это однажды сыграю, это будет конец истории. А мы где-то на середине, – ответил Матвей.
– Я верю в тебя, – с улыбкой прошептала Аня.
– Слишком сильно. Я мог и не явиться.
– Так занят в Чертовом Кругу? – спросила Аня, уставившись на него.
Матвей вновь взялся за скрипку и сосредоточенно разглядел струны. Они успели вновь побелеть.
«Ну и обжора…» – подумал Матвей и опустил смычок.
Они с Аней вернули себе тот мир, где могут что-то изменить, пусть и ценой крови. Матвей боялся вновь провести смычком и услышать зловещее ничто. Слишком много риска для этой грозной ночи. Он отложил инструмент. Воздух все равно не останется пуст – меж ними так и висел неотвеченный вопрос.
– Ты пришел за мной и мамой? – прямо спросила Аня.
– У меня
– Как ты мог меня искать, не зная имени? – недоумевала Аня.
– А как ищут сон, который еще не видел? Как ищут мелодию, которая еще не касалась земного воздуха? Как воссоздают на холсте мимолетный взгляд из толпы, который не был брошен? Я искал и нашел.
– Но ты уйдешь, когда взойдет солнце? – печально вздохнула Аня.
– А совсем недавно мы оба не верили, что оно вообще взойдет! – усмехнулся Матвей.
Аня тепло улыбнулась. Дождь стихал. Матвей глубоко вздохнул, провел по лицу, вновь поглядел на скрипку.
– Пока она мне отвечает, я чувствую себя живым, – признался Матвей. – Я и остаюсь живым, пока мы заодно. Сегодня впервые скрипка никак не отозвалась.
– Почему? – хмуро спросила Аня.
Матвей пожал плечами. Аня бросила взгляд, полный укора за такое предательство, на злосчастный инструмент.
– Забавно, – едко усмехнулся Матвей. – Там, в Чертовом Кругу, я что-то вроде ангела-хранителя для своры голодных детишек, которые постоянно пытаются убить друг друга или себя. Приходится на пальцах объяснять, что творится в теле, разуме и сердце. Отвечаю на их вопросы, а в голове пустота. Чем больше я помогаю им, тем больше понимаю: себе я не помогу. Они приходят за какой-то глупостью, я ее даю, и все довольны. Завидую им. У них есть смысл жизни, мной придуманный.
– Ты хотел, чтобы тебя обманули? – спросила Аня.
Кончики пальцев касались струн. Невысохшая кровь оставляла бледные следы.
– Чтобы тебе дали ложный смысл? – уточнила Аня.
Глубокий вздох.
– Если бы он работал, то почему нет? – меланхолично протянул Матвей. – Это глупо, но я знаю, что эти струны однажды мне дадут… они объяснят, зачем все это. Вернее…
Матвей резко вскинул голову, сжал кулак, слабо ударил в стену. Оскалился, бросил куда-то в угол резкую улыбку, присвистнул, чтобы выпустить закипающее негодование.
– Она как будто чувствует, что и я так… так по-детски беспомощен. Так жду всего лишь знака, что все это не напрасно. И она решила замолчать… Напомнить, что в любой момент струны умолкнут и у меня не останется ничего.
– Ничего? – эхом повторила Аня.
Матвей отодвинул штору. Он не хотел смотреть в окно, просто надо куда-то спрятать лицо.
– Всегда есть что-то, – пробормотала Аня, касаясь струн.
Матвей не отвечал. Он смотрел на колодец. Аня прикоснулась к шву. Заметный шрам – отметина, память о той ночи, когда Рада вырвала себя и свое дитя из сна, от которого никто не просыпается. В каждом стежке тлел отблеск того утра, которое не должно наступить, того солнца, которое не должно взойти. Но Черных – упрямые твари.
– Можешь перетянуть струны. – Аня точно проснулась.
Скрипач обернулся, отпустил снисходительный взгляд. Хоть участие и желание помочь тронули, но все-таки…
– На что же, боюсь спросить? – чисто из любопытства спросил Матвей.
Несмотря на неверие и насмешку, он все равно был готов внимать.
– Мне сил не хватит. Это должен сделать ты, – сказала Аня. – Вытяни мои жилы. Перетяни. Дело же в них? Не в тебе, нет. Ты гений. Перетяни скрипку, и тогда тебя ничто не подведет. Обещаю тебе: мои жилы не умолкнут.
Вот теперь стало тихо.
– Если она теперь и умолкнет, то неважно, – ответил Матвей. – Я уже нашел тебя. Пусть молчит.
Аня поджала губы, кивнула. Рассвет встретила одна.
* * *
Рада вернулась из города. Она светилась, как светится освобожденный узник до того, как задумается: а что теперь делать с этой свободой? Через три дня солнце опустилось за грязно-глинное море, и вместе с тем в мутной воде потонули последние проблески этого сияния. Счастье померкло в черных глазах Рады. Аня заметила мрак и не знала, что будет дальше. Лишь чувствовала, что маме очень плохо, а она ничем не может помочь.
С трудом Аня заснула. Ненадолго.
– Ты не спросила.
Аня в ужасе подскочила в кровати. Бледный сон тут же растаял.
– Ты не спросила, – повторила Рада.
Она стояла напротив кровати. На пол что-то капало. Рада была на море, решила про себя Аня.
– Я не хочу знать, – ответила дочь, потирая глаза.
– Ты не спросила, почему я пью твою кровь, – с беспощадной четкостью произнесла Рада.
Каждый звук как удар, механический, точный, от него не увернуться. Аня не увернулась.
– Я не хочу знать! – огрызнулась она, зажимая уши руками.
– Потому что в тебе течет кровь Адама. Единственного, кто даровал мне свободу от Чертова Круга. Ты – все, что от него осталось.
– Прекрати! – Аня схватилась за голову.
Мать резко схватила дочь за руку. Лицо Рады, безумное и дикое, застыло совсем близко. Она глядела, точно Медуза, впервые смотрящая в живые глаза, которые никак не обращались в камень.
– Это же неправильно? – едва шевеля губами прошептала Рада.
– Мама, все хорошо, все правильно! – бормотала Аня, не веря собственному голосу.
Он дрожал, ломался, сквозь него проступали слезы ужаса.
– Это я должна тебя кормить, а не ты меня! – сокрушалась Рада.
– Мама, все хорошо, все хорошо! – беспомощно повторяла Аня.
Не хватало воздуха. Рада хрипела, борясь с подступающим приступом. И не справилась. Отчаянная боль вырвалась наружу безутешным, страшным плачем. Все, что она до этого называла болью, померкло. Кости будто превратились в каленое железо. Ребра вздымались, раня и терзая новую плоть, и каждый новый вздох был мучительнее предыдущего.