– Нашли, нашли, нашли… – бормотал уродец.

Оцепенели пришлые. Лошади заржали, попятились.

– Назад! – приказал Басманов.

– Как же назад, вот он, проклятый! – огрызнулся Степка да стегнул коня, а с ним и прочие.

– Стоять! – Такой суровой грозы не слыхали в голосе Басманова отродясь.

– Ху-ху-ху… – пыхтел Михайло, потирая ручонки.

– Нет, стой! Подохнешь! – Басманов предостерег, да не успел.

– Все одно подохну. Мой раб, мне с ним и порешать.

Князь Черных спешился и выступил пред уродцем.

– Михайло! – крикнул Игорь. – Полно! Чего тебе, черт поганый, надобно?

Оскалился ему коротышка по-звериному да клацнул холодный воздух.

– Я-то? – Михайло ударил в грудь. – Я-то свое получил! Из-под земли вырвался. Дружка своего седого спроси, каково там! Мрак да погибель. Э, нет-нет, уж ни за что не ворочусь тудой, нет-нет! Да пытки ваши ну просто ха-тьфу по сравнению с днищем, откудова я родом. Не загоните назад, э, нет! Знайте же: черти тоже боятся ада, и пуще вашего.

– И потому ты решил посеять ад на земле? – спросил Басманов.

Тут-то Михайло не стерпел, залаял со смеху, кусая взмывающий вверх пар за хвост.

– И это ты-то мне говоришь? – прогоготал черт.

– Да, я. Именно я, – твердо ответил Федор.

Михайло глубоко выдохнул, почесал подбородок, поразмыслил да хмыкнул.

– Ты не думал, что дело – дрянь, ежели тебя сам черт журит?

– Дело – дрянь, поскольку свора нас, а черта не добили, – ответил Федор.

Зацокал Михайло, замотал головой да принялся грозить пальцем.

– Так, ну с этим все понятно! – закряхтел Михайло. – Приелся, принюхался к запаху плоти горелой! Но ты-то, Игорь! Бросай глупость эту, пошли домой! Женушка моя такого наготовила, кишки твои все выкрутит, выжмет!

– Надо было добить, чтобы наверняка, ащеул проклятый! – огрызнулся сквозь зубы Басманов.

– Ты же, княже, – все лаял Михайло, – с самого начала ведал: ничему доброму в Москве людоедской не бывать! Воротило от сброда здешнего, за версту чуял! Да самое-то потешное – за меня, урода переживал! А сам-то себя-то как изуродовал!

Тысячи глоток тысячи бесов разорвались от смеха уродца.

– Чего же не смеетесь? – вытирая слезы ручонками, подивился Михайло. – Да погляди ж, Игорюш!

Коротышка пальцами очи растопырил, безумные глаза навыкате закружились, каждый на свой лад: кругами, петлями да невесть как.

– Кто тварь: дружок твой с батюшкой евонным? Гнали Черных, гнали, детей, последнюю куру во дворе придушили! Али я? – Вылупились глазищи, застыли. – Садись со мною за стол, княже, отобедай!

– А что в тарелках? – спросил Федор.

Тут и заткнулся черт да уставился презлобно. Закипела ненависть, запыхтела в воздухе морозном клубами.

– А что в чашах твоих? – спросил Федор. – А я скажу что: плоть и кровь людская!

Пнул Михайло грязного снегу, сплюнул. Поглядел искоса на опричника и все равно лыбится.

– Ты много крови пролил, чтобы воротить друга. – Дурная игривость вся испарилась. – Гляди, кабы не слишком много… Так замарался, что Игорь-то, родненький, попросту и не признал тебя… Черный Пес.

Смутили Басманова речи чертовы, да заметил, как Игорь саблю достал. Замахнулся лихо князь да и резанул лошадь ближнюю к себе. Пронзительный крик сорвался на хрип.

– Рехнулся, сукин сын?! – Раздался выстрел, сабли ударили, крови сполна глотнули, а князь все стоит.

Обернул на Басманова взор дикий, нелюдимый, пустой, гиблый. Нету в нем ни проблеска рассудка али души человеческой, лишь скотская ярость и жажда.

– Да приди ж в себя, тварь! – все равно отчаянно взывал Федор.

Да не к чему взывать. Стылое безумие гнало Черных. Выучка ратная не подвела. Прежде чем разум, а главное – сердце спохватилось, рука уже ловко снесла главу Игореву саблей. Та покатилась по земле под ноги Михайле проклятому.

– Ху-ху-ху! – злорадно потешался карлик, ставя ногу на трофей мерзостный.

Постоял-постоял, да как пнет башку с резвым присвистом. Лошади все разом одичали, рванули во все стороны разом, биясь меж собой в неразберихе. Взбесилась и Данка, поднялась на дыбы. Удержался бы Федор, а сбруя проклятая взяла и лопнула. Упал на спину, и померкло все. И снова сучий холод пробрал, и снова ни вздохнуть. И точно тонет во мраке бездонном, как той ночью проклятой. Токмо нынче не будет руки, что вытащит, нету берега, нету грязного речного песка, куда выползти.

«Сам себя тащи, Пес».

Как прояснилось – первой спохватился сабли: выронил, да та утопла в грязи зараз – не видать, не нащупать. Присвистнул, чтобы лошадь подозвать. Та засеменила и через страх подошла. Глядит Федор исподлобья на карлика, тянется к пищали в седле, схватил, прицелился рукой дрожащей.

Бажена со всеми домочадцами немытыми, косматыми прильнула к окну. Как грянул выстрел, так все разом пали ниц. Все кровищей захлестнуло. Стоял Федор средь резни и не пошевелится от страху. И без того короткое тельце недоростка укоротилось до плеч. Разнесло башку уродскую, а тело шмякнулось плашмя в грязищу. Лошадь принюхивалась к голове. В доме девица, принесшая хворост с утра, сидела там же, на полу, среди палок, и грызла мягкую молодую ветку.

Судорога как пробила карличий труп безглавый, что спугнул и птиц, и лошадей. Зашевелились ручонки, приподнялись над землей. Зачерпнули снега, стали шею намывать, кровь счищать с плеч, а там уж и лицо выплыло. Глядели черные глаза пред собой, не моргали. Поднялся карлик во весь свой рост, небольшой, а по-своему могучий. Протянул ручонки к Басманову.

– Веди уж. Ежели без меня в Москву воротишься – не сносить головы, – молвил карлик. – Твоя-то, поди, заново не отрастет.

* * *

Руки уж дрожали от устали. Из холодной и потной ладони выпал кнут. По полу не ступить свободно, от крови сапоги прилипали. Воздух наполняла гарь и вонь. Федор до боли сдавливал уши, лишь бы не слышать захлебывающегося гогота. Сползая по стене, тюремщик страшился узника. Кривой уродец висел на цепях в черном углу. Лилась черна кровь, сколько в крошечном тельце и быть-то не могло, да было.

– Живьем надо брать, живьем! – громыхал цепями карлик.

Михайло раскачивался на крюках, дергал за них, как звонарь – за языки колокола.

– И что ж, вон я! Живехонький! – вопил он. – Да и что же, легче стало?

Басманов поднялся на ноги, хмуро глядя в черный угол.

– Стало быть, бесы и впрямь средь нас, на земле? – спросил опричник сиплым голосом.

– Вложи пальцы в мои раны.

Федор сплюнул наземь, тряхнул головой.

– Кто ж ты таков? Тот, кого царь искал?

Михайло скривил рожу, точно лизнул кислой клюквы. Федор оцепенел.

– Тот, кто на горбу князя Черных прибыл на землю нашу? – прошептал Басманов.

Вновь закривился черт.

– Явился на порог ко мне со сворою с огнем да мечом, а нынче хочет, чтобы как с братом родным, все и рассказал! Ишь! – Карлик задорно присвистнул.

Басманов стиснул зубы, сжал кулаки, да те от устали сами собою и разжалися.

– И как же побрататься с чертом? – спросил Федор.

Запросто Михайло сорвал руку с цепи да протянул мучителю.

– Ты на свою хоть плюнь, – молвил уродец.

Стоял Басманов призадумавшись, и смута черная сердце окутывала да душу холодила.

– Все как есть и выложу, – заверил черт.

«Была не была!» – подумал Федор, сплюнул да пожал.

Загремели цепи, точно захихикали.

– И зачем же царю-батюшке черт-то сдался? – спросил Михайло. – Неужто святые да праведники земли русской присягнули и остается-то за изгнанником ада по лесу носиться вам, псам цепным?

«Не нужны вы при дворе… изведем тебя и сброд твой… токмо выведать, что ты за тварь-то…»

Басманов хмуро пожал плечами, вытирая руку о черное одеяние.

– Ну? – спросил Басманов.

– Чегой? – удивленно спросил Михайло.

– Побратимы? Неча! Выкладывай! Что за тварь ты и взялся откудова? – грозно приказал Федор.

– Дык чего ж ты не знаешь? Отныне ты – тварь, что и я!

* * *

Девчушка начищала крыльцо. Во рту крутилась молодая ветка.

– Воротился! – вскрикнула весенней пташкой. – Идет!

Шагал карлик гордо, по-великански. Грязь и лужи расступались пред ним.

– Где они? – обрушилось с порога.

Чумазые да косматые расступились перед роженицей. Подошел черт к самым ногам да расшиб лоб в поклоне. Так и прорыдал до самого темна. А как опустилась ночь, так расцвела красота проклятая, что ни под солнцем, ни под луной гулять не будет. Парит в ночном воздухе, и так тихо, будто звуки черти пожрали.

Крестили младенца Ярославом и пустились в путь-дорогу верхом, во столицу.

– Вот увидите, все как я и сказывал! – приговаривал черт. – Москва – людоедов град.

* * *

Как можно не чуять здешнюю землю, не слышать? Федор боялся прикоснуться к корням, что вздувались да опускались, точно жилы. Земля точно мясо сырое. Завороженный, замер опричник. Дав видениям проникнуть до самого сердца, до самой души, все нутро пробрать морозом.

Припав к темному источнику, Федор иссушал одну жилу за другой. Горло жгло, но не было мочи прекратить. Удушливая нега расплывалась по телу, изо рта валил пар. Кругом – красная дымка. Не видать и руки, вытянутой пред собою. Присвистнул Федор, да звук изо рта показался до того чудным, диким да неведомым, что шугнул опричника в сторону. Следом с губ кровавых сорвался псоватый смех. Не осталось в воздухе ни глотка живого, все нес и нес ветер гарь, воняло мертвечиной жженой.

Рассудок не то прояснялся, не то боле канул в безумие. На глазах оставалась пелена. Руки горели ее сорвать, но едва подымались, тут же падали бессильными плетьми. Летели по ветру хлопья золы, и средь них плясали девы. Кожа горяча, белые одеяния измазаны в саже. Но босоногим плевать – все пляшут, гоняют и гоняются. Федор не то чтобы усмехнулся, скорее, выдохнул чуть громче. Девицы тут же на него очи багряные и оборотили. Подлетела одна со спины, туже затянула волшебную повязку на глазах – и давай крутить. Гарь, зола, грязный снег, шум да гам, топкие лужи, запах болотной тины и морского ветра. Под ногами пыль и горячий песок подымается под копытами – не то у девок отросли, не то у Федора. И кружатся, и кружат! Точат крест, сей лязг как выбил дух нечистый из разума. Поднял взор к серу небу: низко плывет, ворчит. Огляделся кругом, опустив голову.