Вдруг он ощутил, как чья-то рука держит голову, а вторая цепко схватилась за что-то в виске и вынула иглу Кормильца. Сквозь затуманенный взгляд вырисовывался черно-белый грим. Клоун не кривлялся. Грустно и озабоченно он оглядел Воронца с ног до головы, потянулся к ране, но тот оттолкнул помощь.

– Не надо, – просил Женя. – Теперь все по-другому.

Клоун растерянно огляделся по сторонам, выглядел беспомощно и безутешно несчастно. Таявший грим вокруг глаз плакал грязно-серой водой.

– Чертову Кругу конец. Я ухожу. И ты уходи, – сказал Воронец, поднимаясь на ноги.

Клоун развел руками. В жесте собралось столько обреченности, что Воронцу стало стыдно за предложение.

– Ну конечно… – виновато пробормотал Воронец, потирая затылок. – Вот она, разница между нами…

Женя умолк. Медленно перевел взгляд на Клоуна и встретился с глазами, которые так отчаянно нуждались в этих словах. Воронца пробрал холодок. Как зачарованный, он продолжил:

– Я отдал бы все, лишь бы сбежать отсюда. Ты отдал все, лишь бы остаться…

Клоун медленно кивнул, поджав губы. Воронец все еще не верил тому, что увидел под гримом.

– Пошли со мной отсюда? – попросил Воронец.

Клоун содрогнулся от ужаса и бросился прочь.

– Стой! – Воронец ринулся догонять.

Клоун быстро скрылся за углом. По стальному гулкому грохоту Воронец понял, куда бежать дальше. Тело не успело оправиться от жестокого приговора Кормильца, колени пару раз отдали такой болью, точно в них повбивали гвозди. Стиснув зубы, Воронец сглотнул боль и рванул дальше, вниз, в полуподвал. Не то мигали лампы, не то темнело в глазах, не то исчезал сам мир.

– Стой ты, сукин сын! – задыхаясь, прорычал Воронец, слыша далекое эхо очередной жестяной двери.

Тело брало свое. В какой-то момент длинный коридор стал еще длиннее, будто бы превратился в трясущийся поезд. Воронец не устоял на ногах, ударился головой о стену. Насилу поднялся на ноги и побрел сквозь оглушающий звон.

– Этому месту конец, надо выбираться! – Воронец обрушился всем телом на ручку, но та не поддавалась.

Он упал спиной на стену позади, собрался с силами и выбил дверь с ноги. В глазах от боли снова мир пропал, все зазвенело. Не успел разум проясниться, как кто-то набросился, схватил за рубашку, повалил на пол и принялся долбить башку о бетонный пол. Озверев от боли, Воронец ударил коленом по спине напавшего, вырвался, едва хватка ослабела. В следующий миг Женя в один рывок перевернул тело, сам сел сверху и крепко прижал руки врага коленом и руками.

Глаза прояснились. На полу лежало лицо, в котором срослись единственное живое сердце и самый черствый ум Чертова Круга. Грим был стерт лишь отчасти, деля неделимое. Лицо дергалось, поворачивалось то полураскрашенной стороной Клоуна, то сухим лицом Ярослава. Воронца охватило оцепенение. Клоуна продолжало трясти. Припадок усиливался. В какой-то момент запал язык. Женя ничего не понял. Несколько минут он так и сидел над остывающим телом, не способный ответить, во что сложнее поверить: что Ярослав Черных и Клоун – одно существо или что больше нет ни того ни другого.

* * *

В том фильме, который видел Воронец, в один момент уменьшилась частота кадров. Благодаря такому приему видно движение каждого осколка, который летел вниз, на асфальт. Потом еще немного кадров, давших понять, где все происходило. Воронец нашел и переулок, и дом, с трудом преодолел два лестничных проема, на третьем рухнул, но не насовсем. После всего, что уже пережил, он чисто из упрямства решил хотя бы доползти до этой квартиры. Слишком много связывало с этим делом, и до места преступления надо добраться любой ценой. Боль и слабость намекали, что, может, это и будет финал истории, а финал Воронец хотел снимать где-то в красивом месте, в доме с историей, с антиквариатом, где царапинки и сколы не убогость и бедность, а тонкие ниточки, сложенные в письма любимым.

Боль победила упрямство. Последние всплески силы обрушились на дверь, ему открыли, приняли, уложили прямо на пол, кажется, на какое-то одеяло. Рассудок мерк. Сознание развезло, как развозит пьяных, заходящих с холодной улицы в тепло. До тошного душно. Полудрема ласкала больной разум и тело. По жилам и коже растекался мятный бальзам. Когда глаза не столько открылись, сколько прояснились, его окружало изящество, за которым он лез сквозь боль в каждом шаге. Воронец лежал на полу, на старом паркете. Открытое настежь окно давало напиться свежестью летней ночи. Привстав, Воронец вытер кровь с губ. Свежая. Знакомый запах.

– Он просил объявить помилование, – произнес Воронец, привстав на локте.

Тихие шаги обошли слева. Аня села на корточки. Вымытые тяжелые волосы спадали на белую майку и джинсы не по размеру, кое-как спасал ремень. На ногах – тяжелые грязные ботинки.

– Ты его примешь? – спросил Женя.

Аня потерла запястье. На нем расцвел новый укус. Воронец стал догонять, отчего сон был так сладок, отчего тело вновь жаждет жизни.

– Он ранен? – спросила Аня.

Воронец в растерянности промолчал. Теперь врать бесполезно.

– Тогда тем более не могу принять, – произнесла Аня. – Кормилец не исполнит мой приговор, но сколько их всего? Как много тварей дремлют, называют себя людьми. Как под дудку Крысолова они будут идти в Чертов Круг или подобные места, искать, чем унять жажду, а она живет в каждом. Просто кому-то повезло родиться глухим и слепым. Но для Чертова Круга нет ничего невозможного, тебе ли не знать? Я убью его. Разорву Чертов Круг. И навсегда избавлю нас, тварей, от голода.

– И что останется? – спросил Воронец.

Аня поднялась в полный рост и направилась к выходу.

– Ты не боишься, что в нас нет ничего настоящего, кроме голода? – Воронец глядел в высокий, местами отсыревший потолок.

– Этого я боюсь больше смерти.

Что-то зашуршало по паркету. Воронец вздрогнул, обернулся. Холодный блеск пистолета, подкатившегося к нему, резанул глаза.

– Если она уйдет, ты лишишься слуха. И даже больше. Навсегда, – раздался голос Матвея.

Его шаги звучали прямо позади Воронца, но оборачиваться нельзя. Все-таки что-то да вынес Женя из работы с Чертовым Кругом. Он не прикоснулся к оружию. Аня вышла за дверь. Ее шаги отдалялись. Голос Матвея разочарованно зацокал.

– Если она уйдет, исчезнет голод, – протянул Воронец, потирая глаза.

* * *

Давно так не спалось. Воздух был напоен цветочным медом, чем-то травянистым, дымным. Оно расплывалось в груди, наполняло изнутри светом, тем самым, который игриво скачет по росинкам вместе с кузнечиками. Сердце с сучьей жадностью набросилось, припало грязной кривой мордой к источнику, но каждый глоток делался спокойнее предыдущего. Суета стихала, выстраивался ритм, мерный, безмятежный, и вот глотки стали маленькие, проскальзывали по самому нутру. Волны спокойствия исходили от груди по всему телу, как ходят круги на озере от лапок водомерок. Когда Воронец открыл глаза, во всем теле звенел смех лесной зари.

– Проснулся? – Голос скользнул, как плохо подвязанная тюлевая занавеска от ветерка.

Воронец привстал, повернул голову, соображая, где он, почему на полу, среди подушек и расшитого одеяла. В кресле у окна полулежала фигура. Чарующая бескостность не давала отвести взгляда. Она подпирала широкое худое лицо белой рукой. Чернота волос сразу напомнила об Ане, и в запахе точно читалось кровное родство.

– Я Рада. Мать Ани, – представилась она, угадывая эти мысли.

– И дочь Кормильца. – Воронец сел по-турецки, сильно сгорбился, почти коснувшись лбом стоп. Разогнувшись, он встретился с чернотой глаз, которая заставляет опасаться хищников покрупнее Воронца. Тем не менее никакого испуга или тревоги не появилось на сонном лице.

– Хочешь спросить, почему я сбежала из Чертова Круга? – Черные глаза прищурились.

– Только если вы хотите рассказать, – ответил Воронец.

Рада глубоко вздохнула, воздух вылетал из ноздрей со свистом, с шипением.

– Чертов Круг не щадит никого, – ответила она наконец.

Воронец понимающе кивнул, вернулся на свое ложе. Хотелось снова отыскать среди пестрых подушек тот мирный тихий сон.

– Это вы наслали добрые видения? – спросил Воронец.

Рада глубоко вздохнула, отведя белое лицо к окну.

– Скорее, твой вид наслал добрые воспоминания. – Разговаривала она как будто сама с собой. – Когда-то мы жили здесь, мы были счастливы, насколько это возможно для тварей.

– Соболезную. – Воронец потер затылок.

Резкий взгляд как хлыст ударил по нему.

– С чего ты взял? – произнесла Рада.

Воронец застыл под этим взором. Знал, что, если пошевелится, если вздохнет, лезвие изопьет крови сполна. А то, что Рада не насытится за два глотка, стало понятно даже такому светлому уму, как Женя Воронец.

– Простите. Это плохо прозвучало. Но я всего несколько лет пахал на Чертов Круг и уже лишился всего, что он давал… Оттого из ваших слов… Простите. Вы тут за мной приглядывали, а я как свинья, вот так… Я не хотел. Простите. Чертов Круг никого не щадит, сами же сказали… Почему-то подумал, что вы хотите об этом поговорить.

Рада хотела. Сердце устало носить неоплаканную боль. На это ушло больше сил, чем на гон крови.

– Он любил бороться, – с горькой улыбкой произнесла Рада. – А я больше любила побеждать. Нам обоим было за что сражаться. Тогда казалось, мне есть с кем торжествовать, когда все закончится.