– Все когда-нибудь закончится? – спросил Воронец.
Рада пожала плечами.
– Может быть. Но я почему-то уверена: никто не захочет смотреть на гибель большого чудовища. Кто знает, что слетится на его труп?
– Вы же не были близки с Кормильцем?
– Нет, – слишком быстро ответила Рада.
Она ответила так холодно, что Воронец почувствовал, как сильно вопрос оскорбил ее. Повисло молчание. Воронец решил переждать, чтобы не ляпнуть чего еще.
– Если за кого-то и волнуюсь, так за брата, Ярика. Ты знаешь его? – спросила Рада.
Воронец растерялся. Точно о камень ударили две волны. Одна была объята безумием северного сияния, вторая – дымным ароматом жженого сахара. Они ударили разом, расколов душу острыми краями внутрь. Маска разбилась. Она была оградой. Искаженное лицо Ярика стояло перед глазами. В жуткой предсмертной судороге точно выплеснулась вся жизнь, которую он не растратил, будучи управляющим Чертова Круга. Перекошенная рожа напоминала опустошенный загон, в который ворвалось бешенство. На колючей проволоке висели клочья шерсти, и так и не ясно – дикого зверя или домашнего скота. Ясно, что за следом тянутся и капли пены.
– Да, – тихо ответил Воронец. – Знал.
– Которого из двух? – Рада задала вопрос, которого Женя боялся больше всего.
Он закрыл лицо руками, мучительно вздохнул.
– Обоих, – выдавил из себя Воронец, сжимая в руках подушку.
Рада услышала достаточно сожаления, чтобы все понять.
– С ним что-то случилось? Не говори ничего. Я и так слышу.
Воронец крепче сжал подушку.
– Никого не щадит… – протянула Рада, выглядывая в окно. – Ярик ненавидел Чертов Круг больше моего, но не мог покинуть отца. Тем более когда мама умерла, рожая доченьку.
Яд заблестел на бледных губах, глаза увлажнились.
– Ну как можно на доченьку злиться? – прошипела Рада. – Он и не злился на чудо чудесное. Горевал, старый черт, но не злился ни на кого. Вот, чтобы утешить Кормильца, и появился Клоун. Тот еще сукин сын…
Рада тихо засмеялась, будто поперхнулась воздухом. Часто заморгала.
– И водить не умеет, а за руль всегда лезет… – тихо добавила Рада.
– Это он чтобы бибикнуть, – произнес Воронец, не в силах ничего поделать ни с глупой улыбкой, ни с памятью о времени в Чертовом Кругу.
Они рассмеялись горьким смехом, которым можно обработать раны, если слезы жгут еще слишком сильно.
– Я не прощу Кормильцу того, что сделал с нами, – после недолгого молчания произнесла Рада. – И все же, к чести черта… он любит меня. Как и я люблю Аню.
– Надеюсь, что нет, – нахмурился Воронец, привстав на локтях.
Рада вопросительно повела смоляной бровью.
– Вы готовы рисковать жизнью, лишь бы сбежать от Кормильца. Аня рискует так же, но ради вас.
Есть слова, к которым невозможно быть готовым. Сам того не зная, Воронец произнес именно их. Рада застыла.
– И это делает меня хорошей матерью? Жертва дочери? Это я ее должна кормить, а не…
Рада прикусила себе язык до крови. Черный сгусток показался на бледных губах. Она умолкла, сглотнула, перевела дух.
– …Аня сильная, – наконец произнесла Рада. – Она справится. Вопрос лишь времени, когда она найдет Чертов Круг.
* * *
Найти Чертов Круг было легко. Слишком уж сильно он пропах смехом и кровью, чтобы Аня ничего не почуяла. Ворота были открыты, шлагбаум поднят. Место навевало не то сны, не то воспоминания. Семь кирпичных ангаров досыпали последние часы перед рассветом. Лишь на одном не висело цепи и замка. Аня приняла приглашение и распахнула двери.
Куча столов с рваной выцветшей клеенкой, трехногие уродливые стулья, на которых невозможно сидеть, обступали полукругом возвышение. В углу стояло расстроенное черное пианино. По клавишам бегали разноцветные червячки – дети разрисовали. В самом центре стояло глубокое кресло, в котором утопал Кормилец. Льняная рубаха сливалась с нездоровой бледно-желтой кожей, черные волосы, усы и борода растрепались, расплылись от лихорадки. Все тело до сих пор дрожало. Он прижимал к груди руку без кисти и что-то бормотал под нос.
При таком-то незавидном ранении Кормилец все равно лез из кожи вон, чтобы накрыть на стол, но не успел. Заслышав не шаги, а запах, родную кровь, он медлил. Сердце содрогнулось, во все тело ударил холод. Ноги медленно и неохотно развернули все тельце.
– А где же Рада? – спросил карлик и тут же засмеялся, да так, что сполз бы наземь, но успел схватиться за стол. – Да черта с два она бы дала нам повидаться, внучка! Ненавидит, бедная моя девочка, моя славная, гадюка! И ведь я же вот этими руками рыл землю, рыл нам, нашей всей крови рыл путь из преисподней!
– Может, чертям и нечего бежать из ада? – бросила Аня с таким презрением, что слова проели бы металл.
– Из ада всегда надо бежать, любой ценой, даже если ты черт, особенно если ты черт! – ответил Кормилец.
– Вот я и пришла, чтобы сбежать из своего.
Выход из ангара направлен четко на восток. В воздухе летала неуловимая сладость, таяла на губах. Аня сглотнула, подставила лицо солнцу. Мягкое весеннее тепло гладило бледную кожу, касалось крови на лице, губах, волосах, руках. Кровь всегда въедается намного глубже, нежели видит человеческий глаз, а что уж говорить о глазах солнца. Аня широко улыбнулась. Солнце видело, как много крови пролилось, оно просто не было против.
* * *
На тело крупного зверя всегда сбегаются мелкие падальщики, а Кормилец, если опустить тупые шутки, был самым крупным зверем. Скоро в Чертов Круг сбегутся все, кто умеет бегать, повыползают из нор, щелей, углов, чердаков.
«Грядет резня…» – Прислушивался к топоту, клацанью, к голоду.
К неутомимому голоду. Он капает, как бешенство с пастей зверей, он проклинает и без того клейменую землю. Осатаневшая свора каннибалов загрызет друг друга, зальет ядом, и на земле если и взойдет, то лишь сухой колючий сорняк. Шипами он покрошит бетон, перетрет в труху. Не останется ни одного живого сердца, не останется ничего, ради чего ему бы стоило биться.
Никакого багрянца не хватит. Осталась лишь горстка. И Черный Пес знал, на кого его потратить. Знал, ждал, готовился, сидя на крыше напротив. Свежий воздух раздирал изнутри по-особому. Отсюда видно квартиру. В ней по-прежнему беспорядок. Две твари уже на месте. Осталось дождаться, чтобы дочь вернулась.
«Вот и всех разом, всю кровь…» – думал Пес, поглядывая в бинокль.
В руке сжимал самодельную гранату, набитую багрянцем.
– Неужто ничего и не понял? – раздался голос, на который боязно обернуться.
– Я все искуплю, – не оборачиваясь, сквозь зубы процедил Пес. – Я заслужу твою милость.
– Милость невозможно заслужить.
Рука дрожала. Граната чуть не выскользнула.
– Они недостойны ступать по твоей земле, – хрипло прошипел Пес.
– Достойны. И они, и ты. Не каждый человек тварь. Это каждая тварь когда-то была человеком.
– Как же стать обратно? – шептал Пес. – Мне страшно умирать тварью.
– Прости беззаконья наши, как и мы прощаем должникам нашим. Багрянца мало осталось. Сожжешь или себя согреешь?
Федор обернулся, но был один. Черт возьми, за всю, да за обе жизни – людскую и звериную – не чувствовал такого одиночества. Средь апреля завыл мороз январский в воздухе.
В руке теплилась последний багрянец, последняя надежда.
Смысл только-только доходил до разума, до сердца.
Рука разжалась сама собою. Из пальцев выскользнул, упал наземь, рассыпался багрянец углем пылающим. Вновь дыхнул мороз, точно чуя жар. Шевелит угли красные, те перемигиваются, мерцают, но и не думают гаснуть. Опустился Федор на колени в снег.
– Как намело… – дивился Басманов, трогая руками снег.
Воздух дрожал, расплылся. Будто бы нырнув в открывшуюся брешь, Федор почувствовал перемену кругом. Зачерпнул пригоршню, смял снежок. Перекинул с ладони на ладонь, и сам не верит. Холод жжет пальцы. Выронил снежок, подсел к углям. Те с мороза, будто бы раззадорились пуще прежнего, занялись. Поднялся огонь.
– Чую, ночка будет лютая, – шептал Басманов, потирая рука об руку.
Откинулся назад, прижался к боку Данки – храпит красавица, набегалась.
Глава 11 Соль и солнце
Глава 11
Соль и солнце
Кирпичная крошка точно брызги крови на снегу. Серп-коготь снова впился в стену, царапая, кроша. Скрежет доносился по всем руинам, которые когда-то были Чертовым Кругом. В подвалах, на крышах, под окнами засели твари. Жнец рыскал, жнец рыл промерзшую землю. Завыл ледяной буран. Разрушенная сцена походила на кратер от упавшего метеорита. Безмолвно взирала на тщетные отчаянные поиски. Подсказок не будет.
Отчаяние оказалось сильнее. Когда-то давным-давно было завещано бархатно-змеиным шепотом заклятье: «Никто и никогда тебя не выволочет, если ты сам не захочешь». Неужели пульс сердца настолько слаб и ничтожен, что в нем не может поселиться даже тень желания? Воля билась снова и снова, как птица о прутья. Бедный певчий журавлик! Уже никогда не споет с переломанной-то шеей. Когтистая рука разжалась. Жнец выронил серп, выкованный из света луны, сел, ожидая представления, которого не будет, ожидая свою Саломею.
* * *
Грустный жест снова и снова мелькал перед глазами. Сколько бы Воронец ни пытался, щелчка не получалось. Ни щелчка, ни хлопка, ни стука. Медленно приходило на ум самое страшное. Руками-то все получалось, да и звук есть. Просто Воронец снова ничего не слышит.