– Ты пообещаешь, что, выслушав меня, не будешь задавать вопросы сразу? Я могу надеяться, что, услышав мои слова, ты не возненавидишь меня еще сильнее? – Несмотря на слабость, я старался говорить как можно громче, чтобы Эмилия меня услышала.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Уильям.

Голос, полный презрения, был подобен удару под дых. Подняв трясущуюся руку, покрытую засохшими каплями крови сирен, я попытался прикоснуться к лицу Эмилии, но она резко дернулась в сторону и отползла на несколько метров. Я бы соврал, сказав, что такое поведение не разбило остатки моего сердца, но оно было ожидаемо. Она имела полное право ненавидеть и презирать меня.

Я судорожно втянул в себя воздух и начал рассказ, при этом о многом умалчивая.

* * *

Я начал слышать голоса в голове за несколько месяцев до своего побега из дома. Они сводили меня с ума: то кричали, то смеялись, то ожесточенно спорили. Вскоре понял: это не я схожу с ума, а кто-то пытается со мной поговорить.

Как-то в детстве я прочел книгу «Магические существа», спрятанную у отца под половицей у кровати, в которой говорилось о том, что лишь сильные и могущественные чудовища могут проникать в головы людей. Голоса напоминали смех девушек, слишком юных, чтобы вступать в брак, но достаточно взрослых, чтобы позволить себе плотские утехи. Иногда я мог не слышать их днями и неделями, и все мои попытки вывести их на разговор заканчивались провалом. Решив, что это было легкое помутнение рассудка, я зажил прежней жизнью, пока не наступил переломный вечер.

После того веселья на ромашковом поле и неспешной беседы под старым дубом я чувствовал себя ничтожеством, не способным реализовать собственный план. Настроение было напрочь испорчено, и я решил отвести Эмилию обратно домой. В душе разгорался пожар, вызванный словами и объятиями девушки. Я долго смотрел ей вслед: солнце уже село за горизонт, и вечер получил полную власть над днем, раскрашивая мир сумрачными цветами. Я не двигался с места и настойчиво продолжал всматриваться в окна обветшалого дома, в котором жила та, без которой эта жизнь – сгинь она в морскую пучину! – не была мне так мила. Лишь когда погасла последняя свеча в ее комнате, я не торопясь направился обратно к себе, вспоминая прикосновения и обжигающее дыхание Эмилии на своей шее.

Вот Эмилия обхватила шею руками и притянула к себе, коснувшись губами моего лба.

– Главное, не бросай и не предавай. Я не прощу подобное. Никогда.

Я хранил молчание, прокручивая за спиной рукоять кинжала. Один резкий рывок – и я обрету свободу! Забуду весь этот многолетний ужас скитаний и ни в чем не повинную душу, которую обрек на мучения. Сделать это: прильнуть к губам и вонзить лезвие в грудь Эмилии, чтобы вырезать ее холодное сердце.

Но судьба в очередной раз посмеялась надо мной.

В тот вечер я не смог убить Эмилию, хотя у меня и до этого дня было предостаточно шансов. Когда она в одиночестве сидела на пляже, с завистью глазея на плескавшихся в воде ребятишек, сжимая ракушку в ладонях; стояла у обрыва, улыбаясь мне через плечо; взбиралась на верхушку дерева, повиснув на одной руке. Стоило свернуть ей шею, толкнуть, ударить по пальцам, чтобы навсегда избавиться от тягот, на которые она меня обрекла.

Я долго внушал себе, что из-за младшего брата не способен причинить девушке вред, но обманывал самого себя.

Дело не в Риде.

Я просто не мог. И это было роковой ошибкой. Нити, связывающие нас, становились крепче изо дня в день, заставляя сердце сгорать от любви к чудовищу.

Вернувшись домой, обнаружил, что мать уже спит. Стараясь двигаться как можно тише, прошел в свою комнату и слегка прикрыл скрипучую дверь. Стянув рубашку, небрежно кинул ее на кровать и, зачерпнув из таза полный ковш холодной воды, вылил на себя, моментально взбодрившись. Тело слегка потряхивало от холода, но ни сил, ни желания вытираться не было.

Внезапно голову пронзила жгучая боль, от которой тело налилось свинцом, и я вновь услышал голоса.

Они заговорили все разом и звали меня к себе.

Она будет только твоей, неужели ты не желаешь этого? Не желаешь обладать ею? Или, может, нам помочь тебе убить ее, как ты и хотел? Ты желал, чтобы она страдала, мы можем это сделать.

Голоса туманили разум, тело не слушалось, мысли путались, не давая возможности прийти в себя. Издав тихий рык, закрыл глаза и прошипел сквозь зубы:

– Хватит!

Голоса моментально смолкли.

И тут я отчетливо осознал, что так дальше продолжаться не может. Я себя не контролирую и могу причинить вред близким мне людям: приемной матери, Эмилии… Все эти годы предчувствовал, что рано или поздно она найдет, призовет к себе…

Я был уверен, что у меня не так много времени, поэтому, быстро накинув одежду и схватив со стола бумагу и перо, написал прощальную записку женщине, которая безмерно любила меня и заботилась все эти годы, пока я тайно наблюдал за своей жертвой, Эмилией. Глаза щипало от невыплаканных слез, руки тряслись, но я прекрасно понимал, что голоса не отпустят меня, пока не будет сделано то, что они хотят. Сложив бумагу вдвое, тихо прошел в комнату матери и оставил записку. Тогда я еще надеялся, что сделанное когда-то будет вознаграждено.

Осторожно выйдя на улицу, прикрыл за собой дверь и, напоследок окинув быстрым взглядом дом, в который мне не суждено было вернуться, двинулся в сторону леса. В душе всколыхнулась новая волна боли, которая за столько лет уже должна была стихнуть.

История повторялась.

В голове у меня возникала мысль о том, как будет убита горем мать, когда, проснувшись, увидит записку и поймет, что ее новообретенный сын сбежал, даже не попрощавшись. В груди заворочался черный клубок, окутал ядовитыми нитями все тело, а в мыслях возник образ Эмилии. Качнув головой, я лишь сжал кулаки и двинулся дальше в надежде, что до порта осталось не так долго.

* * *

Спустя долгие часы бездумного скитания по сумеречному лесу, впереди раздался гогот матросов и шум прибоя. Воодушевившись, я прибавил шаг, несмотря на то что силы были на исходе, и вышел из лесной чащи навстречу предрассветным солнечным лучам.

Порт представлял собой небольшой участок земли, около которого были пришвартованы корабли, сияющие в сумеречных бликах воды. Отовсюду, несмотря на такую рань, слышались женские зазывные голоса и гулкий бас мужчин, которые пытались сбавить цену на часовое удовольствие. Каждый суетился, что-то выторговывал, перетаскивал или заключал сделки.

Замедлив шаг и пытаясь восстановить дыхание, я проходил мимо каждого корабля, рассматривая мачты, отделку корпуса, паруса, плотно связанные канатами. Все они были примерно одинаковыми, менялся только размер кормы и узор флага. Внезапно мое тело остановилось, будто подчиненное чужой воле. Попытался пошевелить руками и ногами, но безуспешно. Гул в голове начал нарастать, и я устало закрыл глаза, осознавая, к чему это все приведет, но вместо множества криков я услышал в голове бархатный, слегка сипловатый женский голос, который говорил тихо, но властно, из-за чего я невольно сглотнул:

Здравствуй, Уильям. Будь хорош-ш-шим мальчиком и посмотри в бочку, которая стоит справа от тебя, всего в нескольких ш-ш-шагах. Не бойся, подойди.

Оковы с тела спали, и, дыша полной грудью, я открыл глаза и слабо потряс руками и ногами, убедившись, что снова могу двигаться. Повернув голову вправо, действительно увидел небольшую бочку, до краев наполненную водой, и сделал неуверенный шаг. Оглядевшись, заметил, что все заняты своими делами и никто не обращает на меня никакого внимания, после чего преодолел оставшееся расстояние. Глубоко вдохнув, быстро заглянул в бочку и сразу отпрянул, ничего толком не заметив.