Прерывисто выдохнув, я всмотрелся в лицо сирены. Внешне она напоминала человека: те же черты, речь, манеры, от нее веяло властью и решительностью, с которыми сталкивались те, кто не желал повиноваться Королеве. Опустив взгляд на шею, я заметил изуродованный участок кожи, который отдаленно напоминал лицо мужчины.
До боли знакомое лицо…
Сара заметила мой интерес и моментально скрыла уродство волосами. Гневно сверкнув глазами, она обнажила верхний ряд острых зубов, тем самым дав понять, что ее великодушие лишь маска, скрывающая нарастающий гнев.
Стоило мне только открыть рот, чтобы задать вопрос, как Королева сирен вскинула руку. Сжав челюсти, она устало взглянула на рассветное небо и, легко запрыгнув на борт, перекинула хвост в сторону морской глади.
– Эмилия еще молода и глупа, чтобы понять свою знач-ч-чимость для меня, а мне нужно ее добровольное согласие. – Сверкнув глазами, сирена облизнула губы. – Ты не сможеш-ш-ш-ь видеть ее четыре года. Она долж-жна проявить себя, войти в полную силу. Ни один корабль, ни один ч-человек не сможет потопить твое судно и убить тебя, Уильям. Пока ты помогаеш-ш-шь мне, никто не посмеет тронуть – ни на суш-ш-ше, ни на воде. Собери команду, узнай мир. Четыре года, Уильям, не пытайся найти ее раньш-ш-ше. Когда придет время, судьба сама приведет вас ко мне.
Затем я услышал короткий всплеск и, подбежав к борту корабля, увидел небольшую воронку, которая образовалась на морской глади, после того как Сара скрылась в пучине. От осознания сказанного Королевой сирен и нахлынувшего гнева я закричал, пнул ближайшую бутылку рома, ударил кулаком по бочке, еще, еще и еще… В неистовстве не заметил, как разбил костяшки, и сейчас не мог даже пошевелить пальцами.
Кровь стекала по ладоням, образуя алые дорожки. Волны вновь оживились и начали бить по корпусу корабля, проникая на палубу.
Я стоял посреди бушующей природы, чувствуя, как во мне поднимаются воспоминания. В душе всколыхнулся не страх, а скорее предчувствие нового витка предсказанных событий, которые должны были привести к желанной цели. Уверенный, что сирены помогут поставить корабль на правильный курс и причалить к берегу, я медленно шел по палубе, чтобы занять пост капитана у штурвала. Слева и справа бурлила морская пена, а в голове засела единственная мысль:
«Моя Эмилия, дождись меня… Четыре года – и я вернусь».
Глава 13
Глава 13
Раскрыв душу, ты рискуешь быть уничтоженным.
Эмилия
Эмилия– …Спустя несколько часов мои мучения все-таки закончились. Слава богам, отошли мы не так далеко от порта, с которого начали путь, и я смог пришвартовать корабль. Придя в себя и обследовав судно, нашел в трюме сундуки с золотом, и, когда зашел вопрос о том, куда делась команда, пара монет смогли закрыть этот вопрос раз и навсегда. Вечером я набрал команду таких же сопляков, и мы, как слепые котята, пытались найти свой путь. Сара не обманула – никто и ничто не могло причинить мне боль и вред. Ядра и снаряды не долетали до корабля, который был защищен каким-то дьявольским куполом, мы выходили из любой схватки победителями, стоило нам столкнуться с противниками на морских просторах. Я клянусь, все это чистая правда. Прошу тебя, поверь мне, дай шанс, дай возможность доказать, что я не бросал тебя. Не знаю, чего хочет эта сирена, как ты можешь ей помочь, но я жизнь за тебя отдам, если это потребуется. Только не отталкивай, прошу.
Уильям сидел на краешке кровати, нервно заламывая руки. Эту привычку он унаследовал от приемной матери. Его глаза увлажнились от невыплаканных слез, дыхание сбилось.
Пытаясь скрыть улыбку, я прикусила нижнюю губу, размышляя совершенно об ином. Сара, ставшая сиреной, объединившая земную и морскую стихии. Интересно, куда Роджер скрылся, после того как пожертвовал девушкой в угоду Персефоне? Сердце бешено заколотилось. Я вспомнила разговор с Королевой сирен и тот знакомый запах, едва ощутимый в воздухе.
Запах хвои и табака с нотками крепкого алкоголя и корицы.
Запах Охотника.
Ужас накатывал волной, я резко вытянула правую руку вперед и указала пальцем на дверь каюты. Пусть он уйдет, до того как страх полностью мной овладеет.
Не ожидавший такой реакции, дрожащим голосом Уильям произнес, глотая ком в горле:
– Эмилия, родная, пожалуйста, прошу…
Мужчина вскочил с кровати и упал на колени, обхватив мои ноги руками и крепко прижимая к груди. В этот момент он был похож на потерянного и испуганного ребенка, которого пытаются отобрать у матери, и он понимает, что больше им не суждено встретиться. Не в силах оттолкнуть друга детства, я судорожно вздохнула, пытаясь вытеснить тревожные мысли. Осторожно положив ладонь на черные кудри, медленно гладила макушку Уильяма, успокаивая, в то время как мужское тело содрогалось от безмолвного плача. В груди все сжалось, но я старалась сохранить остатки самообладания и хладнокровия.
– Уильям, пожалуйста… Мне нужно время. А пока выйди из каюты и оставь меня одну. Сейчас же. – Холодные нотки, прозвучавшие в голосе, моментально отрезвили Уильяма. Он посмотрел на меня покрасневшими глазами и, смахнув оставшиеся слезы ладонью, кивнул, но отстраняться не торопился.
Я почувствовала легкое касание на коже: ладони Уильяма поднимались вверх по моему бедру и поглаживали его. Капитан оставил россыпь поцелуев на моих ногах, затем встал и посмотрел на меня глазами, полными горечи и ненависти к самому себе. Он пересек каюту и тихо произнес:
– Надеюсь, когда-нибудь ты меня простишь.
Уильям неслышно вышел, а мое тело жгло от очередного разочарования и предательства.
Дождавшись, когда шаги в коридоре стихнут и никто уже не сможет меня потревожить, я резко сорвала с шеи кулон и прикрыла глаза. Жабры, болезненно проступающие на шее, заставили вцепиться острыми когтями в ладони, оставляя на них кровавые следы. Я больше не могла сдерживать ненависть и гнев, разъедающие душу. Распахнув глаза, подошла к зеркалу и взглянула на отражение: окровавленные глаза, дьявольская ухмылка, растрепанный вид…
Сегодня я должна освободить сирену, иначе накопившиеся чувства сломают ее невидимую клетку в самый неподходящий момент и нарушат весь план. А ведь я подобралась так близко… Могла почти прикоснуться… Завладеть… Мотнула головой, осознавая, что еще слишком слаба, что еще не время… Для того чтобы не выдать себя в будущем, сейчас нужно принести кого-то в жертву моей сирене.
К счастью, в эту ночь никто не слышал мальчишеского крика, равно как и наутро исчезновение юнги не было замечено другими членами экипажа. После кровавой жертвы мы с сиреной насытились и легко погрузились в сон.
* * *
Я бежала по полю, крепко прижимая к груди букет полевых цветов. Быстро преодолев ступеньки на крыльце, влетела в комнату.
– Мама, мамочка, посмотри какие цветы! Они тебе точно понравятся, и ты поправишься!
Моя мама больна. После смерти отца она сильно изменилась: постоянные крики, оскорбления, обвинение в том, что я погубила ее ребенка. За последние шесть месяцев она превратилась в собственную тень – неестественная худоба, темные мешки под глазами, панические атаки.
Вот и сейчас мать судорожно дернулась. Помедлив, она обернулась.
Издав удивленный возглас, я широко распахнула глаза: лицо излучало свет и тепло, глаза были полны нежности и счастья, а на губах дрожала улыбка. Ее некогда густые черные волосы, которые со временем превратились в паклю, снова блестящими локонами спадали на плечи, тело приобрело былые формы, а на щеках появился румянец.
Мать протянула ко мне руки и вдруг произнесла:
– Сестра…
Захлебываясь от нахлынувших эмоций и слез, она упала передо мной и сложила руки в мольбе:
– Я так виновата перед тобой.
Казалось, в легких больше не осталось воздуха от услышанных слов. Посмотрев на женщину испуганным взглядом, я рухнула на колени и обхватила содрогающееся тело детскими руками.
– Я знала, что моя дочь не выжила бы. Персефона не позволила… Догадывалась, все это время… Но так и не смогла сказать твоему отцу, не смогла!
Брид. Моя кровная сестра. Сирена, умоляющая Персефону отпустить ее на сушу, чтобы воссоединиться с человеком. Она носила его ребенка у себя под сердцем, сгорая от желания остаться со смертным и растить будущую дочь, прекрасно понимая, что без благословения Богини ребенок не выживет.
Персефона ни за что бы не пошла на это. Тирания и жестокость стали синонимами ее морского владычества.
Судорожно вздохнув, я до крови прикусила нижнюю губу, стараясь скрыть подступающие слезы, и крепче прижалась к сестре, уткнувшись лицом в ее хрупкое тело.
– Раз в год, весной, – начала Брид, судорожно всхлипывая, – Богиня, когда еще ее власть была нерушима, разрешала нам покидать морские владения и навещать землю, чувствовать себя живыми, нужными, желанными. Персефона одаривала каждую из нас: скрывала уродства, шрамы, давала возможность самостоятельно передвигаться по суше. Единственное наше правило гласило: мы не должны влюбляться в мужчин. Допустимы были лишь мимолетные интрижки на одну ночь и дальнейшее заточение на год. Она ненавидела мужчин, делала их своими рабами, а затем уничтожала, наслаждаясь мучениями пленников. Это был мой третий вечер на празднике людей, тогда я еще не догадывалась, что он станет для меня роковым. Стоило лишь взгляду упасть на него, как сердце замерло. В этот вечер я отдала ему всю себя: тело, душу, мысли. Я знала, что он – моя судьба, чувствовала это, но не могла рисковать, боясь гнева Богини. После праздника я исчезла, но сердце изо дня в день поглощала тоска и тьма, от которой не было спасения. Наблюдая за своим возлюбленным сквозь морскую пелену, видела, что он жаждет найти меня, хочет сделать своей. И тогда я решилась. Обратившись к Богине, попросила ее даровать мне земную жизнь, в которой буду обычной девушкой, создам семью и рожу дитя, которого уже носила под сердцем, не догадываясь об этом. Неожиданно она согласилась, говоря, что это будет ее последний акт милосердия. Не придав значения словам Богини, окрыленная любовью, я стала обычной девушкой, которая отыскала среди множества людей свою судьбу. Но Персефона оказалась слишком жестока…