– Совершенно верно.

Я раздраженно фыркнул и отошел от зеркала, оставив личину священника. Не стоило пугать народ раньше времени, показывая облик подросшего Азарова. Мне нравилось, что я мог в любой момент сменить внешность и отвести подозрения. Монахини, что долгое время работали в монастыре, начали кидать настороженные взгляды и перешептываться, недовольные тем, что Гриша в священных стенах вот уже два года, а ни разу не выполнил ни единой работы: не поменял постель в крыле, где жили мальчики, не помыл посуду, не протер полы. Приходилось действовать осторожно и под покровом ночи избавляться от ненужных сплетен, скидывая старческие тела в канавы, где лакомство уже поджидали бесы. Утром, собирая прислужников церкви в большом зале, я вставал и начинал призывать к Богу, вкладывая в слова совершенно иной смысл – женщины, которых в предрассветные часы начинали искать, уехали навестить больную тетушку или сестру и вскоре вернутся вновь. Но этого, конечно, не происходило. Все забывалось под тяготами рутины.

– И что прикажешь делать с этой информацией? – услужливо спросил у беса, который пытался слиться со стеной, но из-за ярких солнечных лучей не смог этого сделать – слишком была заметна его несуразная фигура на фоне дерева.

– Простить и отпустить?

– О нет, это было бы слишком просто. Тебе ли не знать, что такие пути скучные и не доставляют должного удовольствия, когда дело подходит к концу. Раз в империи нет той, что встрепенет сердце Азарова, значит, надо ее создать.

– Создать? – с сомнением в голосе произнес бес.

– Именно так я и сказал. Возродить, вдохнуть жизнь. Лишенный сострадания Азаров, который наблюдает и наносит удар бесшумно, что даже не успеешь заметить, как твои кишки окажутся раскинутыми на заснеженных ветвях деревьев. Ему, как мне кажется, нужна та, что разожжет огонь, что сама будет пламенем. И важно, чтобы она росла рядом с Гришей, впитывала его повадки и считала мальчишку другом, самым близким человеком. Поначалу их не будет связывать ничего, кроме светлых чувств, которые испытывают брат и сестра, а затем…

– Продолжайте, – начал подгонять бес, явно заинтересованный в моей идее.

– А затем сотрется грань дружбы, перетекая в первую любовь, которая доставит боль обоим. Они сами не поймут, когда именно познали уничтожающее изнутри чувство, заставляющее изнывать от мучительной неги обладать объектом вожделения.

Бес оскалился, догадываясь о моей просьбе.

– Найди женщину, которая сможет породить на свет девушку, предназначенную Азарову. Если снова не выполнишь приказ – уничтожу. Понял?

– Более чем. Могу идти?

– Ступай и, ради бога, не попадись на глаза монахиням – неделю назад в покои ворвалась одна и сказала, что мы плохо молимся и Создатель наслал на нас кару.

– Я постараюсь, – с усмешкой в голосе произнес бес и в шутливом жесте поклонился, задев рогом пол.

– Брысь, мне пора на встречу с Азаровым.

– Господин, вы два года называли мальчишку по имени, теперь же все чаще – по фамилии. Что-то изменилось?

– Пока нет, но скоро, мой друг, совсем скоро…

– Когда вы расскажете Азарову правду?

– Не твоего мертвого ума дело.

Бес больше не доставал расспросами и молча выскользнул в открытое окно, где виднелась и слышалась первая весенняя оттепель, что предзнаменовало новое начало.

Я достал из скрытого от чужих глаз кармана рясы письмо, которое пришло утром. Почерк матери Азарова за столько лет выучил, как родной. Да только эти слова нужно было прочитать мальчишке именно сейчас, не оставляя возможности на исправление ошибок у грешников. Елена редко писала письма сыну, но каждое из них было пропитано страхом и ненавистью к мужу, которые она тщательно пыталась скрыть в строках любви к сыну.

Все складывалось как нельзя лучше.

Осталось потерпеть немного, и колесо запустится, отмеряя начало кровопролитного возмездия.

* * *

– Гриша, у меня для тебя хорошие новости!

Ворвавшись в комнату мальчишки, словно смерч, я лучезарно улыбнулся, чем сбил Азарова с толку – он выронил из рук перо, чернила растеклись по белоснежной бумаге, которую так тяжело было достать в Империи, и приоткрыл рот – то ли чтобы возмутиться, то ли для того, чтобы поздороваться.

– Вижу, что рад меня видеть! – пройдя, рухнул на одноместную кровать Гриши и вытянул ноги, подставляя их под зимние, едва согревающие солнечные лучи. – Как ты себя чувствуешь? Все хорошо?

– Да вот письмо матери пишу, но теперь, видимо, придется начинать все заново. Она за все время так и не написала мне ни одного. И не отвечает на уже отправленные.

Азаров многозначительно посмотрел на смазанную уродливую кляксу на бумаге, вздохнул и, облокотившись локтем о спинку стула, обернулся, встретившись со мной взглядом. В душе кольнуло чувство стыда и вины, но я не подал виду, что порядка десятка писем от Елены тяготили карман рясы.

– Отец Дмитрий, что-то случилось?

– Все превосходно, мой мальчик! Давай немного поговорим о тебе, а потом уже вернем разговор в деловое русло, хорошо?

Гриша кивнул и стал смиренно ждать череду расспросов, которые я любил устраивать каждое утро.

За последние два года Азаров многому научился: контролировал порядка сорока бесов, отправлял их на мелкие поручения, умел гипнотизировать взглядом людей и заставлять делать то, что угодно его душе, а затем стирал часть воспоминаний, чтобы не выдать себя с потрохами. Но вторая сторона дара – целительство – давалась мальчишке тяжело. Все нутро вопило, противилось и призывало к тому, что кровожадность ближе к сердцу, нежели душераздирающее чувство сожаления и сочувствия. Гриша всячески противился подобным изменениям и цеплялся за жалкие крохи всего хорошего, что таилось в закромах сущности. Ему предстояло вынести главный урок до того, как он покинет стены пансионата: любое действие, слово можно обернуть с двух сторон – кому-то они покажутся благословением небес, а кому-то – происками Сатаны.

– Тебя сегодня обучали грамоте? Латыни?

– Да, – моментально ответил Гриша и оперся подбородком о руку, чуть выпятив нижнюю губу вперед.

– Бесы слушаются? Всех удается контролировать?

– Пока им интересна моя кровь – да. Бывают моменты, когда пара сущностей пытаются сторговать еще пару капель, но я непреклонен, как вы и учили.

– Молодец, нельзя идти на поводу у своих прислужников – они с самого начала должны осознавать, кто их хозяин. Твои достижения радуют меня изо дня в день все больше и больше.

– Благодарю, – сдержанно ответил Григорий.

Несмотря на столь ранний возраст, он рос отшельником, в душу которого вход заказан: никогда я не слышал, чтобы он жаловался или плакал, будто детское нутро уже смирилось со своей участью и в отместку решило доказать, что чего-то стоит в этом мире.

– Отец Дмитрий, я хотел бы вас попросить об одной услуге, – внезапно сказал Гриша, чем вызвал волну удивления – прежде за ним такого не водилось.

– Да, конечно, мой мальчик. Проси что угодно. Должен же я тебя отблагодарить за плодотворную учебу и такое яростное стремление к знаниям.

– Мой дар – целительство – не может раскрыться в должной степени. Я хотел бы попросить: есть ли в стенах храма больные, с которыми могу поговорить и попробовать излечить? Подойдет даже насморк.

– Хм… Я могу поспрашивать у монахинь, есть ли недуг у кого-то из воспитанников – в такую погоду немудрено заболеть.

– Был бы премного благодарен.

Гриша дернул уголки губ в подобие улыбки и отвернулся, сложил испорченное письмо матери вчетверо, а затем и вовсе разорвал бумагу, выкинув в угол, где стояла мусорка. Открыв ящик, он достал новый лист, обмакнул перо в чернила и принялся старательно выводить букву за буквой, складывая их в слова.

Я открыл рот, чтобы попрощаться, но Азаров опередил, что вызвало вторую волну удивления за эту встречу.

– Вы не мешаете, я просто хочу побыстрее написать письмо, чтобы не сбиться с мысли. Сердце не на месте, будто должно случиться что-то плохое.

– Должно?

– Да. Пока еще не случилось.

– Откуда тебе это известно?

Гриша медленно положил перо, стараясь не испачкать второй лист чернилами, развернулся и удивленно выгнул левую бровь, обратившись ко мне как к нерадивому ребенку.

– Попросил беса все разузнать, конечно же.

– И цена была одна капля крови?

Гриша молчал – плотно поджатые губы и настырность во взгляде выражали все недовольство моим вопросом.

– Одна капля?

– Нет, – сухо констатировал мальчишка.

– Гриша…

– Есть вещи, за которые стоит дать намного больше, чем положено. Это как раз тот самый случай.

– Такие случаи в твоей жизни могут быть не единичны. Может понадобиться и десять, двадцать капель крови, которые потом начнут соизмеряться литрами.

– Значит, так угодно Богу.

– Какому?

– Моему, – напористо парировал Гриша и улыбнулся по-настоящему, когда заметил растерянность на моем лице, – так что, спро́сите у монахинь про воспитанников, которых скосила хворь?

– Само собой разумеется. Сегодня в семь я зайду и расскажу все подробности. Будешь свободен?

Гриша многозначительно повел плечом и кивнул, вновь принявшись за письмо.

– Благодаря вашим указам я свободен всегда, – с издевкой в голосе ответил Азаров.

– За все два года, что пребываешь в стенах пансионата, ни разу не спросил, во благо каких целей сотворяешь подобное с бесами и пытаешься их приручить.