– Я научился смиренности и покорности. Знаю, что придет момент, когда сами все расскажете, пусть даже и не все сразу. Нет смысла торопить судьбу, если она сама уже несется к тебе на полной скорости, – отчеканил Гриша, словно проклятую молитву, хмыкнул, будто наша беседа тяготила его.

Разговор определенно не клеился – встав с кровати, я положил на стол рядом с чернильницей письмо, предназначенное воспитаннику, и вышел из комнаты, улыбнувшись, когда услышал звук рвущейся бумаги.

Глава 20 Григорий Азаров

Глава 20

Григорий Азаров

За любой дар

придет расплата

Сынок, здравствуй. Прости, что не отвечала на письма. Дело в том, что мы переезжаем в Московскую область. Нам удалось скопить немного денег и купить дом и корову. До твоего пансионата пешком минут сорок, так что как только устроимся на новом месте, я обязательно навещу. Надеюсь, что обучение дается легко и ты нашел язык с Господом.

До скорой встречи, Гришенька.

Чувство радости и некой окрыленности после прочтения письма сменилось на панику и дикий ужас: может ли случиться, что мать придет не одна, а с Андреем или, того хуже, – с отцом, который меня и за человека-то не считает? Вдруг заставит читать молитвы и взывать к Богу, преклоняя колени и избивая лоб об пол, выказывая всецелое повиновение.

Но потом улыбка появилась вновь – ведь если отец или Андрей решат проверить знания, полученные в стенах пансионата, что помешает мне воспользоваться даром и подчинить своей воле? Абсолютно ничего.

Весь оставшийся день я провел в сладостной истоме, желая скорее ускорить время. Пообедав, вернулся в свою комнату, сложил пополам недописанное письмо матери, лег на кровать, заломив руки за голову, и перевел взгляд на заснеженный пейзаж за окном, внушающий некое умиротворение.

Тень скользнула по стене, несмотря на яркое солнце в зените, и юркнула под кровать, проведя острым когтем по деревянному полу.

– Хочешь что-то рассказать или решил отдохнуть вместе со мной?

В ответ послышалось довольное урчание, которое предзнаменовало то, что бес скрылся от света под кроватью и решил немного вздремнуть, прежде чем отправиться на задание под покровом ночи. Мне могла понадобиться его помощь в лечении больных прислужников – принести бинты, йод или спирт, чтобы прижечь рану, если вдруг что-то пойдет не так.

– Разбуди меня в шесть часов, хорошо?

Бес три раза провел когтем по половицам, соглашаясь. Перевернувшись на бок, я прикрыл глаза и быстро предался сну.

* * *

Резкий толчок в кровать заставил проснуться – потянувшись, я прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть зевок, и, привстав на локтях, растерянным, заспанным взглядом обвел комнату. Бес, что разбудил, соскользнул по стене и скрылся за дверью. Я даже не успел его поблагодарить. Существо зачастую могло прийти в любое время суток, будто хотело быть поближе. Способен ли бес дружить? Ответа на этот вопрос я не знал. Сущность никогда не выказывала истинного облика, представая лишь призрачной тенью. Я видел его настоящего лишь раз – тогда, в подвале, когда отправил узнать, что творится в доме. Но с того момента прошло без малого несколько лет, и черты лица беса забылись, вспыхивая в памяти лишь обрывочными воспоминаниями.

Я не торопясь начал собираться: умыл лицо и руки с мылом, представляя себя врачом, который готовится к операции. Затем обтер кожу досуха полотенцем, сложил его на кровать. Задвинул стул, что стоял чуть поодаль стола, распахнул шторы, чтобы впустить лунный свет, и принялся ждать отца Дмитрия, расхаживая из угла в угол.

Священник прибыл ровно в семь часов и постучался три раза. Я подскочил и распахнул дверь настежь, чем, казалось, напугал мужчину – он вздрогнул, а потом молча поманил за собой.

Следуя по коридорам пансионата в сторону лечебного крыла, я то и дело кидал беглые взгляды на свои руки, которые дрожали, как листья на ветру. Пытался внушить мысль, что справлюсь, но чем дальше ноги уносили от комнаты, тем сильнее угасала вера в собственные силы. Отец Дмитрий молча шествовал впереди, давая собраться с мыслями, но, клянусь Богом, лучше бы он завел бессмысленный разговор и отвлек от ненужных дум.

Мы шли не более пяти минут, прежде чем остановились перед дверью, выкрашенной белой краской, – посередине неаккуратно был выведен красный крест. Священник распахнул ее и вошел внутрь – в нос тут же ударил запах спирта и спертого воздуха, в котором ощущалась застоявшаяся кровь и гнойные бинты. Я едва сдержал рвотные позывы, но, вспомнив, для чего здесь, взял себя в руки и сам сделал пару шагов вперед, осматриваясь. На кушетках лежало не менее дюжины мальчиков разных возрастов – кто-то перекатывался с боку на бок, гонимый горячкой, кто-то смотрел безжизненным взглядом в потолок, скрестив руки на груди. Яркое красное пятно виднелось у каждого из них – хворь, которая засела в телах и уничтожала медленно, губительно, не оставляя шанса на выздоровление.

Я научился видеть степень заболевания около полугода назад: желтый и оранжевый – болезнь излечима, красный – шанс на спасение был почти что приравнен к нулю. Зеленый оттенок видел только однажды: у кухарки он ярко светился в районе живота, а через пять месяцев девушка родила здоровую девочку.

– Я не смогу…

Выпалил непроизвольно и остановился как вкопанный – мальчики, как сломанные куклы, повернули голову в мою сторону и уставились безжизненными глазами. Они почти что не моргали, лишь грудь медленно опадала при каждом вздохе, предзнаменуя скорый конец. Медсестра, что стояла в углу комнаты, наконец-то дала о себе знать, тихо задав отцу Дмитрию вопрос:

– О чем говорит мальчик? Что не сможет?

Священник на секунду растерялся, а затем подошел к женщине, мягко обхватил рукой талию, но чтобы при этом этот жест не вызвал пересудов. Он что-то нашептывал на ухо, уверенно уводя к выходу, пока та не оказалась по ту сторону двери.

– Дайте нам час, – громче произнес он и с улыбкой на устах хлопнул дверью перед носом медсестры, отчего я вздрогнул и разорвал мучительный контакт с живыми мертвецами, лежащими на больничных койках.

– Мне пришлось пообещать медсестре месячное жалованье, лишь бы она оставила нас. Соберись, Гриша, и чтобы я никогда не слышал подобных слов.

– Каких?

– О том, что не сможешь. Ты даже не попробовал!

– Но…

– Никаких но! – почти что взревел мужчина, что было для него несвойственно. – По моим подсчетам, каждому осталось жить не больше двух недель: у двоих рак легких, другие заболели во время утренней службы в храме, в котором были открыты окна. Выбирай любого.

– Болезнь… она…

– Что?

– Светится красным… Я с желтым отблеском толком разобраться не могу… Зря все это затеял…

– Меньше слов. Просто сделай это молча – излечи одного из мальчиков.

– Как? – разочарованно выдохнул я.

– Силы сами проявятся, когда будешь готов к этому. Не оттягивай неизбежное, иначе дар заберет дорогую плату за непослушание.

– У нас есть час? – спустя пару минут спросил я.

– Час, – подтвердил отец Дмитрий и сел на стул, стоящий в углу больничной комнаты, скрестив ноги в лодыжках в ожидании моих дальнейших действий.

Я шумно сглотнул и подошел к мальчику, которого увидел, как только зашел. Он смотрел на потолок со скрещенными на груди руками, сквозь холщовую рубашку прорывались ребра и острые ключицы – болезнь не позволяла должным образом питаться: как только пища или вода проникали в организм, тот начинал все отторгать, заставляя больного харкать кровью и непереваренными остатками. На некогда миловидном лице залегли глубокие тени, щеки впали, уступая место острым скулам. Его дыхание было рваным, но сердце продолжало отбивать свой предсмертный ритм.

– Привет, – тихо сказал я мальчику, присев на край койки, пытаясь не потревожить. Он никак не отреагировал, только моргнул и сглотнул так, будто что-то мешало это сделать. Я обернулся через плечо, но встретился только с равнодушием отца Дмитрия, который смотрел куда-то в стену напротив, напрочь игнорируя мои попытки заручиться поддержкой.

– Не против, если я тебя немного осмотрю?

Руки мальчика дрогнули, но он кивнул. Я выдохнул, обрадовавшись. Не вставая с койки, осторожно обхватил тонкие запястья больного и развел руки в стороны, положив вдоль тела. Мальчик не выражал протеста, только кашлянул пару раз, после чего снова обмяк.

– Больно не будет, обещаю.

Я прислонил ладони к груди воспитанника пансионата, где красный ослепительный свет был особенно ярок. Два толчка прошлись разрядом по телу, будто не желали, чтобы я помог нуждающемуся излечиться. Нахмурив брови, я почувствовал, как низкие вибрации, что зарождались внутри, начали растекаться по рукам, обхватывая и проникая в нутро мальчика. Светлая магия, что струилась между нами, стремилась к источнику болезни, которая извивалась и пыталась ужалить, подобно ядовитой змее.

По спине стекал пот, лицо покрылось испариной, но я не мог разорвать контакт, надеясь, что сил хватит на то, чтобы излечить мальчика, который не успел прожить счастливую жизнь. Пламя свечей колыхнулось от невидимого ветра, отчего по стене пошла рябь. Руки дрожали как от лихорадки, скрюченными пальцами я вцепился в рубашку больного и сжал с такой силой, что порвал в двух местах. Перед глазами заплясали тени, голова налилась свинцом, а виски сковало болезненными тисками. Вскрикнув, я хотел было убрать ладони, но почувствовал удар по спине – обернувшись, увидел белоснежную рясу отца Дмитрия, чье прерывистое озлобленное дыхание слышалось около уха.