– Гриша, зачем ты так… – с укором в голосе парировал священник, но сын в ответ выпрямил спину и одним ловким движением закинул несъеденный ломоть хлеба в рот, лукаво подмигнув. Разница в поведении настораживала, но я все свела на то, что люди со временем меняются, что не стоит относиться предвзято к ребенку, которого отослали прочь. Даже подумать не могла, что испытывал в тот момент Гриша. И всему виной была я – не смогла отговорить, спасти ребенка от участи прислужника пансионата, о котором говорят страшные вещи.

Продала собственного ребенка и теперь будешь говорить о всепоглощающей любви? Просто струсила, когда надо было спасти ни в чем не повинное дитя. Этот крест всегда будет с тобой, покуда не сгоришь в греховности своих злодеяний.

Я встрепенулась, когда услышала до боли знакомые слова – почти что каждую ночь во сне являлся Бог, одетый в белые одежды, вторившие цвету длинных волос и бороды, и с горечью, с неким разочарованием в голосе произносил то, в чем боялась признаться. Отец Дмитрий, что сидел рядом, пристально наблюдал за мной, и по коже побежали мурашки от пронзительности его глаз.

– Прошу простить мою наглость – давно не встречал таких поистине прекрасных женщин.

Я отвернулась, пытаясь скрыть румянец на щеках, вызванный словами. Но в тот же момент ужаснулась, понимая, как это все выглядит со стороны. Передай это кто Ефиму, и мне несдобровать. Свежий синяк, который красовался на шее, идеально дополнял коллекцию предшественников, украшающих кожу россыпью мелких соцветий, отзываясь слабо пульсирующей болью по всему телу.

– Я, пожалуй, пойду, засиделась совсем. Гриша, сынок, приду завтра ближе к закрытию пансионата. Отец Дмитрий, могу ли рассчитывать на великодушие с вашей стороны?

– Всенепременно. Мальчик будет готов к семи часам. Возьмите с собой фонарь, Елена, мало ли какие неприятности могут случиться по дороге. Тем более вечер, темное время суток, когда вся нечисть вылезет на охоту в поисках заблудшей души.

– Перестаньте пугать мать, – резко ответил Гриша и забрал пятерней выбившиеся пряди волос.

– И в мыслях не было. Как настоятель пансионата и человек, верующий в загробную жизнь после смерти, всячески пытаюсь оберегать тех, кто ходит под защитой Божьей, только и всего.

– Я пойду, – тихо произнесла я, пятясь спиной в сторону выхода. Развернувшись, чуть ли не бегом помчалась прочь, попутно натягивая сапоги. Выйдя на улицу, вдохнула свежего морозного воздуха, от которого закружилась голова. Пансионат, который при первой встрече внушал некое умиротворение, теперь напоминал чудовище, готовое проглотить целиком каждого, кто сойдет с тропы в ночи: высокие и широкие стекла, около которых по ту сторону колыхались тяжелые темные шторы, местами отвалившаяся штукатурка, заснеженная крыша, труба, откуда валил густой дым…

Несмотря на то что ярко светило солнце, по пути домой все время казалось, что меня преследуют тени, скользя по снежным долинам чуть поодаль, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Дойдя наконец до дома, который должен был вскоре стать родным, вбежала по ступеням, удивляясь собственной прыткости. Распахнув дверь, выкрикнула с порога заветные слова, что рвали горло изнутри своей невысказанностью:

– Завтра Гриша придет сюда, к нам.

В ответ тишина, которая была красноречивее слов: Андрей и Ефим, что разбирали сундуки под сонное сопение дочерей, явно не были довольны новостью о возвращении сына.

Глава 23 Андрей Азаров

Глава 23

Андрей Азаров

И воздастся каждому грешнику

за злодеяния его

Сидя за столом с Гришей, я чувствовал себя крайне некомфортно – брат вел себя так, будто и не было тех лет, что существовали, подобно пропасти. Он смеялся, резвился с сестрами, но нас с отцом обходил стороной, будто не желал соприкасаться с теми, по чьей воле был отослан. Но разве мог он догадаться? Вряд ли. Мы подстроили все так, что со стороны это выглядело как спасение души, которая предпринимает первые попытки сбиться с пути, предначертанного Богом. К тому же во всем надо искать плюсы: мы смогли накопить на дом, корову, что привезут по весне, брат наконец-то возмужал. Но только вот на прислужника Божьего он совершенно не был похож – дикий взгляд, холодные, будто выточенные из камня, черты лица, из-за чего невозможно было предугадать, о чем думает мальчишка в определенный момент. Он будто воссоздал вокруг себя нерушимую стену, сквозь обломки которой порой виднелся тот мальчик, стоявший с запуганными глазами и искавший спасение в матери.

Должно быть, я слишком пристально смотрел на Гришу, предавшись думам, что он, не выдержав, обернулся и пренебрежительно кинул через плечо:

– Что-то не так, брат?

– Все нормально, – произнес я бесцветным голосом, осознав, что в горле пересохло от неожиданного вопроса. Это был наш единственный диалог за все время, пока Гриша находился дома.

Через несколько часов наступит Новый год. Мать стряпала на кухне, откуда доносились умопомрачительные запахи – вареной картошки, запеченной утки с яблоками, тыквенного пирога и компота из замороженных ягод, которые женщина хранила в небольшом подвале дома. Отец открыл небольшую бутылку вина, что купил на местном рынке. Он налил сладостный напиток всем, даже сестрам, которым только недавно исполнилось четыре года. Но они не оценили добродушного жеста отца – опрокинули стаканы на светлую скатерть и завопили, прося мать дать молока. Та, буквально влетев в столовую, обмакнула испорченную ткань мокрой тряпкой, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, а потом протянула девочкам два стакана с желанным напитком. Те моментально припали к емкости и начала жадно пить, прихлебывая.

Гриша, который сидел рядом и видел пакости сестер, смотрел на отца не моргая – будто только и выжидал, когда тот даст выход своей агрессии и покажет, чем же на самом деле занимается с домочадцами мужчина, должный защищать, а не избивать, словно они непослушный скот. Тот, казалось, совсем ничего не замечал либо мастерски делал вид – улыбался неловкости дочерей и убирал прочь опрокинутые стаканы.

Когда до Нового года осталось десять минут, он окликнул мать ласковым голосом, будто звал диву, в которую был несколько лет безответно влюблен, – отчаянно, с нежностью. Я выгнул бровь, силясь понять, что случилось с отцом, который после уезда Гриши не сказал жене ни одного ласкового слова, напротив – стал избивать, а затем покупать длинные платья с воротом под шею, чтобы не было видно синяков, украшавших кожу, подобно россыпи мелких звезд.

Когда все домочадцы уселись за стол, отец взял бокал с вином, приподнял его над столом и громко начал произносить тост, от приторности которого уже на первых словах начало скрипеть на зубах:

– Надо сказать Богу спасибо за то, что сегодня, за этим праздничным столом, собрались все те, кто так дорог сердцу. – От меня не ускользнуло, как на этих словах лицо Гриши скривилось, будто он съел лимон разом. – Безумно рад ощущать атмосферу праздника в семье, в которой царит счастье, любовь, уют. Пусть каждый загадает свое заветное желание, написав на бумажке, и сожжет в стакане, выпив содержимое до дна.

Каждый взял по небольшой бумажке, которые лежали посреди стола, кусок угля и принялся писать то, чего требует душа. Первым закончил Гриша – почти моментально свернул лист и поднес к свече, одиноко стоящей поблизости. С дьявольским умиротворением смотрел за тем, как сгорает желание, а затем бросил его в вино – бумага зашипела, но опала пеплом на дно.

Часы отбили двенадцать раз. Новый год взял бразды правления в свои руки. Домочадцы подняли свои бокалы и чокнулись, разлив пару капель на скатерть.

– За возмездие – такое сладостное и желаемое сердцу. За тех, кто был ко мне добр. Во славу Господа нашего.

Слова Гриши повисли в воздухе. Улыбка брата напоминала звериный оскал, а сам он казался в пламени свечи дьяволом, который пришел под покровом ночи за душами, утонувшими в собственных грехах.

Глава 24 Григорий Азаров

Глава 24

Григорий Азаров

И пали маски с лиц актеров

Сколько бы ни силился – не мог стереть довольного оскала с лица, чувствуя, как страх и непонимание со стороны отца и брата разлетаются по воздуху, подобно облаку пыли. Я сдерживал непосильную ненависть – стоит выказать ее, и это примут за слабость. Они знали, догадывались, что изменения, которые произошли некогда в молчаливом и послушливом мальчике, не соответствуют тому, что они видят сейчас.

«Твои мысли, поведение, слова не соответствуют возрасту. Слишком рослый, чтобы называться мальчиком. Слишком мал, чтобы называться мужчиной». Именно это я слышал зачастую в стенах монастыря, проходя мимо особо болтливых монахинь.

Произнеся тост, я благосклонно склонил голову и усмехнулся, заметив, как сменилось выражение лица домочадцев: отец – плохо сдерживаемая злость; Андрей – удивление и страх от непонимания, что предзнаменуют слова некогда благополучно сплавленного брата; мать – подступающие слезы – верный призрак раскаяния и чувства вины.

– Что же вы понурили головы? Не желаете продолжать праздник? Или маска лицемерия наконец-то пала с ваших лиц?