– Где мои манеры, в самом-то деле. Проходите, Елена, проходите, чувствуйте себя как дома.

Я была так рада, что вновь увижу сына, что не сразу поняла, что не представилась незнакомцу. Он закрыл калитку на замок, как только мы оказались по другую сторону забора, вышел вперед и, прихрамывая и опираясь на трость, пошел в сторону пансионата. Я гуськом шла следом, стараясь осмотреть необъятную площадь владений. Всюду росли высокие ели, каменные улочки были вычищены от снега. Мы прошли без меньшего две косых сажени, прежде чем пришли к нужному корпусу. Мужчина, вступив на крыльцо, топнул ногами, стряхивая снег, и приоткрыл дверь, вновь галантно пропуская внутрь. Войдя, я принюхалась – всюду витал запах травяного чая и омлета.

Должно быть, мужчина привел меня в корпус для прислужников монастыря. Я опустила руки и соединила ладони спереди, окинув любопытным взглядом просторные стены, которые были усеяны небольшими иконами и свисающими с ржавых гвоздей горящими лампадами.

– Я распорядился, чтобы Гришу привели сюда.

– Да? Как прекрасно, только я и не заметила, когда вы…

– Мама!

Звонкий голос сына раздался за спиной. Обернувшись, увидела запыхавшегося Гришу, стоящего в дверях в расстегнутом настежь тулупе. С лица не сходила улыбка, руки дрожали от волнения, когда он пытался стянуть одежду и сапоги. Когда Грише удалось это сделать, он, чуть ли не подпрыгивая, подбежал и обхватил за располневшую от родов талию и крепко обнял. Я всхлипнула и провела по черным как смоль волосам сына, которые отросли и теперь касались хрупких плеч ребенка.

– Оставлю вас ненадолго – пойду распоряжусь, чтобы оставили свободный стол. Отобедаем втроем, никто не против? – как бы невзначай спросил незнакомый мужчина, а после того, как в ответ ему были всхлипы, добродушно махнул рукой и скрылся за дверьми, из которых доносился запах еды.

– Мой мальчик, как ты вырос за эти два года!..

Гриша вскинул голову и посмотрел пронзительными зеленовато-голубыми глазами, в которых, казалось, отражалась замерзшая летняя трава.

– Я так рад тебя видеть.

Не знаю, сколько мы так стояли, обнявшись, смотря друг другу в глаза, безмолвно говоря о том, как сильно скучали и любили все это время. Я никогда не была хорошей матерью, не пыталась отстоять интересы своего дитяти, но слова гадалки не выходили из головы: великое будущее, тот, кто сможет изменить привычный уклад, станет вершителем судеб, которого будут почитать Бог и Сатана.

– Как ты, сынок? Никто не обижает?

Гриша напрягся, поджав губы, а затем улыбнулся:

– Все хорошо. Две недели помогал отцу Дмитрию лечить мальчиков.

– Надо же! И как, успешно? В чем заключалась помощь?

Я не могла понять, что не так. Сын отводил взгляд и потом вовсе убрал руки, опустив их вдоль тела.

– Помогал приносить бинты и делать спиртовые повязки от лихорадки, растирал кожу, чтобы сбить температуру.

Я открыла рот, чтобы спросить, изменилось ли что-то у сына в отношении Бога, но на пороге вновь появился тот мужчина, что встретил около ворот священного места.

– Простите, что отвлекаю от душевного разговора, но на стол уже накрыли. Может, пройдем и поедим? Признаться честно, я безумно голоден.

– Да, давайте! – нарочито быстро отозвался Гриша и, встрепенувшись, на носках последовал вперед, прокладывая путь до небольшой столовой. Незнакомец в молчаливом жесте указал на мои ботинки. Спохватившись, я скинула их быстрым жестом и аккуратно поставила в угол, чтобы не мешались прислужникам, если те вдруг захотят сотрапезничать. Мужчина подождал, не стал окрикивать дитя и, поравняв шаг, вновь попытался завести разговор.

– Прошу простить мою рассеянность – возраст, сами понимаете… – мужчина виновато пожал старческими плечами и беззлобно усмехнулся, – отец Дмитрий, настоятель этого пансионата и по совместительству учитель Гриши.

– Правда? – От новостей по телу пробежался нервный ток, отчего я в очередной раз начала теребить кончик платка, покрывающего голову. – Сын почему-то немногословен, но сказал, что помогал вам излечивать мальчиков, которых уложила в кровать хворь.

– …да, помогал… – От меня не скрылась секундная заминка священника. – Гриша оказался очень способным учеником. Признаться, рад, что именно он восполнил ряды воспитанников. Я уже и не рассчитывал на старости лет испытать давно забытое чувство.

– Какое?

– Гордость и веру в светлое будущее, как бы банально это ни звучало. Скажите, Елена, пока мы тут одни: есть ли у вас заветное желание, о котором вы никогда никому не говорили?

– Было бы грешно говорить, что нет, – поддавшись порыву, произнесла я, понизив голос, – но на то оно и заветное, чтобы о нем не знали.

– Но мне вы можете довериться.

– Я…

Отец Дмитрий резко остановился и коснулся моего плеча, развернув к себе лицом. Его глаза были точь-в-точь как у Гриши. Морщины разгладились, седые волосы на мгновение подернулись черной поволокой, искажая черты. Тело налилось странным чувством – будто кто-то пытался проникнуть в голову и вселить другие мысли. По коже побежали мурашки, когда мужчина улыбнулся и повторил свои слова, сказанные ранее.

– Мне вы можете довериться.

Пыталась противиться непонятному чувству, но чем сильнее и яростнее ограждалась, тем крепче становились силки.

– Я хотела бы остаться здесь, в монастыре, но чтобы не в укор семье. Порой думаю о том, что бы случилось, не выйди я замуж за Ефима и не роди детей. Но сейчас, с высоты прожитых лет, понимаю, что не смогу прожить и дня.

– Без кого? Мужа, детей?

– …Гриши.

Ужасающая правда сорвалась с уст – охнув, почувствовала, как вновь могу контролировать слова и действия. Прикрыв рот ладонью, посмотрела на отца Дмитрия, которого, судя по всему, не смутил мой ответ – он задумчиво постучал указательным пальцем по дряблому подбородку и посмотрел куда-то сквозь.

– То есть, если бы была возможность, вы стерли бы память домочадцам, перебрались в монастырь и стали проживать рядом с младшим сыном?

Я не ответила, только кивнула.

Отец Дмитрий выпустил мое плечо из хватки, пригладил обеими руками белоснежную рясу и последовал в столовую. Растерянная, я шествовала за ним, не понимая, что делать и что сказать, чтобы не потопить себя еще глубже в пучину пороков: нельзя любить детей по-разному, каждый рожден от плоти твоей и нуждается в том, чтобы на протяжении сей жизни быть рядом.

Наконец-то вдали, в аркообразном проеме, замелькали люди с грубо вытесанными деревянными подносами, где стояли стаканы и пара тарелок. Просторная столовая с множеством столов и окон, которые выходили на четыре стороны; стены выкрашены в сероватый цвет, который, к удивлению, не нагонял тоску. Пол местами облез – от постоянного шарканья стульями краска коричневого оттенка сходила полосами. Деревянная мебель была выполнена просто, но на совесть.

Люди сновали туда-сюда, напоминая рой мошкары, что слетается на прогнившие яблоки. Среди толпы смогла отыскать Гришу, который сидел в углу столовой и махал рукой, зазывая. Я взяла поднос и встала за старушкой, едва доходившей мне до ключиц. Она шаркала тапочками и улыбалась каждому, кто встречался с ней взглядом, протягивая из дырявого кармана леденцы, которые смогла донести. Перед ней стоял мальчик лет пятнадцати, помогающий женщине: спрашивал, что положить на поднос и сколько ложек сахара добавить в чай.

Отец Дмитрий встал рядом, но от меня не скрылось, с каким уважением на него смотрят. Прислужники, что постарше, молчаливо кивали головами в знак приветствия и целовали руки, бормоча молитвы. Священник терпеливо ждал, когда каждый закончит своего рода некий ритуал и отойдет трапезничать. В полной тишине мы взяли еду и сели за стол, где уже ждал Гриша.

Я откусила серого хлеба, поддела ложкой свеклу с чесноком и добавила в постную лапшу на курином бульоне. Гриша кидал на меня мимолетные взгляды и пытался отвести внимание тем, что буквально вжался в стол и медленно жевал теплую еду, приятно согревающую после морозной прогулки. Отец Дмитрий взял только чай и булочку с маком, политую сверху растопленным сливочным маслом. Мы ели в тишине, пока сын не задал вопрос, от которого я чуть не выронила ложку с лапшой.

– Отец Дмитрий, я выполнил то, что вы наказывали. Хотел бы спросить, даже попросить, если уместно подобное говорить: могу ли провести Новый год дома, с семьей?

Священник положил откусанную булочку и усмехнулся, стряхнув крошки с рясы.

– А ты уверен, что это так необходимо? Мог бы попросить мать, чтобы она осталась здесь на несколько дней.

– Нет, – отрезал Гриша, чем вызвал у меня волну разрастающегося страха: мальчик, который никому не перечил и не смел повышать голос, сказал одно простое слово тоном, не терпящим возражений. Он смотрел в глаза не мигая и, положив руки на стол, сжал их в кулаки, будто обороняясь. На отца Дмитрия подобный жест не оказал должного влияния, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки, когда он посмотрел за плечо Гриши и кивнул. Обернувшись, я не заметила ничего, на что можно было бы обратить внимание, – лишь темная тень скользнула по стене, растворяясь под натиском морозных солнечных лучей: должно быть, кто-то прошел мимо.

А мужчина в это время предался собственным думам.

– Ты хорошо подумал? Обратно дороги не будет.

– Думал, и не раз, – уклончиво ответил сын и положил свою детскую ладонь на мою, чуть сжав. – Ты не будешь против, если блудный сын вернется домой на несколько дней? В качестве гостя, разумеется.