Мамины слова будто ударили по кремню в сердце Кары.

И что-то внутри вспыхнуло.

Лаолао не отправлялась в пограничный мир. Лаолао не собиралась воскрешать мертвого. Лаолао не давала обещания отчаявшемуся мальчишке в грозу на чердаке, освещаемом вспышками молний.

– Нет, – ответила Кара. – Лаолао тут ни при чем. Ее здесь даже нет, и она предупредила меня, чтобы я не слишком вовлекалась в происходящее. Это мой выбор и только мой.

Мать явно не удовлетворилась ответом. Она шагнула вперед и нежно коснулась волос Кары. Прищелкнула языком.

– Ты ведь этого не хочешь. – Львица уговаривала львенка вернуться в логово. – Ты хоть причесалась, когда встала? Пойдем домой. Давай я тебе заплету косу.

Когда Кара росла, она часто сидела у мамы на коленях по утрам вроде этого, когда в окна лился голубовато-серый свет – единственное украшение на стенах маминой спальни, а мама заплетала ей волосы в идеальную косу. Но Кара выросла и научилась делать это сама. Заплетать дочери волосы было маминым способом сказать, что она любит ее.

А еще способом проявить контроль – причесать, создать из непослушных частиц Кары что-то пристойное.

Эти две причины переплелись так тесно, что за годы стали колтуном, который не могли бы распутать даже пальцы времени. По крайней мере, так чувствовала Кара.

Но для мамы было всегда недостаточно, разве нет?

Кара вырвалась из ее рук, взглянув в сторону леса. Серебряный силуэт Зака поблескивал среди деревьев – он ждал.

А когда она повернулась к маме, взгляд той тоже метнулся к опушке, потом снова устремился к Каре. Мать поджала губы: она поняла, что где-то в лесу призрак.

Что хуже – что ее дочь сбежит с призраком или с парнем?

С парнем-призраком, решила про себя Кара. С «тем мальчишкой».

– Значит вот как? – безучастно спросила мама. – Ты выбираешь бабушку?

– Я выбираю себя. – «Что бы это ни значило, но собираюсь это выяснить». – Я устала, что за меня дерутся, устала быть пешкой в твоей войне с Лаолао.

Дело ведь не в желаниях самой Кары, даже если бы она наконец определилась. Даже если бы решила, чего хочет, Лаолао и ее мать все перевернут так, как лучше для них.

– Я накажу тебя до конца старшей школы, – спокойно сказала мать, будто вовсе не достала гранату и не стояла, готовая выдернуть чеку. – Надолго, сколько придется.

Сколько же это? Недели? Месяцы? Или до тех пор, пока Кара не повзрослеет достаточно, чтобы жить одной?

Не повзрослеет достаточно, чтобы стать призраком?

В некотором смысле Кара была наказана всю жизнь.

Глубоко вздохнув, она расправила плечи и встретилась взглядом с матерью.

– Я это сделаю, – сказала она. – Я все подготовила и ухожу. И ты меня не остановишь.

Мать могла бы затащить ее обратно в дом. Могла взорваться, сыпать угрозами, пока Кара наконец не сдастся. Она могла заявить дочери, чтобы та никогда не возвращалась и что она с ней больше не будет разговаривать.

Но ничего из этого мама не сделала.

Все замечали, что Кара похожа на мать, что у них одинаковые глаза, но она не знала, говорится ли это только из вежливости, особенно учитывая, что отца не было рядом. Сама она, как ни пыталась, не видела сходства. Хотя даже Лаолао отмечала, что у Кары глаза матери. Мама же говорила, что у Кары взгляд Лаолао.

И все же, когда Кара смотрела в мамины глаза темно-карего оттенка, такого, что казался черным, поглощающим свет, она не могла не задаться вопросом: может, дело не в форме или цвете? Их объединяло упрямство, горевшее в радужках.

Когда мать заговорила, в ее голосе не было ярости – только яд.

– Может, твоя бабушка и не заставляет тебя делать это, но она определенно сыграла роль. У тебя ее взгляд, и каждый раз, когда смотрю на тебя, вижу ее. Это забавно, знаешь, потому что, когда она смотрела на меня, она вообще ничего не замечала. Словно могла видеть только призраков. Да, ты ее – со всем эгоизмом и прочим. И она тоже не держала обещаний.

А потом мама развернулась и прошла в дом, прикрыв за собой дверь так осторожно, как опускают крышку гроба.

Некоторое время Кара стояла на крыльце. Внутри у нее все сжалось. Мамины слова висели в воздухе, как хлопья пепла.

Кара потянулась к двери – и замерла. Холод дверной ручки покусывал пальцы, но она не отпускала: холод, хотя и жестокий, был осязаем.

Она могла бы открыть дверь. Войти в тепло, в золотистый свет кухни. Могла бы все изменить.

Но даже если сделает это, не значит, что она вернется домой.

Мама попросила ее сделать выбор. И Кара выбрала. Свой путь. Эту дверь она может открыть, но закрыла ту, которая имела значение. И теперь ее уже не отворить.

Кара развернулась, как лесной пожар, направленный ветром в другую сторону.

Когда она подошла, Зак оттолкнулся от дерева, на которое опирался.

– Давно пора… – начал он, но замолчал, увидев взгляд Кары. Его брови взметнулись, но он ничего не сказал, только протянул ей пакет с едой, который она взяла, проходя мимо.

Гнев душил ее, словно дым, и лишь вежливость, которой ее учили всю жизнь, позволила ей процедить: «Спасибо».

Снег хрустел под ногами. Внутри ее опаляло принятое решение. Кара потерла глаза.

«Ты не знаешь, что я ради тебя сделала, – обратилась она мысленно к Заку, а потом тихим голосом – к себе самой: – Ты хоть понимаешь, что натворила?»

Самым сложным было осознать, что мать ее все-таки любит. Как мелочи, которые держишь словно светлячков в банке и периодически проверяешь, светятся ли они все еще. Но они также могут забиться тебе под ногти, как засохшая кровь, скопиться в горле, пока не превратятся в сдавленный всхлип.

«Давай я выну косточки».

Но если любовь означала контроль над каждым аспектом твоей жизни, Кара не хотела быть частью этого.

Она потянулась и сняла резинку с волос. Расплела косу, двигаясь вперед – пальцы впивались в аккуратно собранные пряди, пока те не рассыпались по плечам, как черное пламя. Она подумала, не оставить ли волосы распущенными, но нет. Как-то дико. Вместо этого она собрала их в хвост.

Они почти добрались до поляны, когда Зак позвал:

– Эй, Тан.

Она подняла взгляд. Кажется, Зак решил рискнуть и приблизиться к ней.

– Ты в порядке? – спросил он.

О нет, этого делать она больше не будет. Она достаточно лгала людям, которых любила. И у нее не осталось сил лгать тем, кого она ненавидела.

– А тебе какое дело? – ядовито спросила она.

– Никакого, – отозвался парень, сунув руки в карманы. На этом все могло бы закончиться, но он продолжал идти рядом. А через минуту спросил: – Что такое пограничная река? Что вообще значит «пограничная»?

Кара пристально посмотрела на него, но его вопросы показались ей искренними.

– Пограничность – это пороги. Границы. Точка перехода из одного состояния в другое. Место, где все меняется. Ты уже бывал в пограничных зонах. Когда-нибудь оказывался в школе, когда все ушли домой, а в коридорах тихо и свет мигает?

– Ага, на тренировках по плаванию. Всегда казалось немного жутковато.

– Да, такой эффект у пограничных пространств. Они влияют на ум, на эмоции, на решения. Вызывают тревогу, потому что не являются статичными, и тебе не положено там задерживаться. Аэропорты – пограничные пространства. И магазины IKEA. Но есть более древние, и через них проходит пограничная река. Лаолао впервые рассказала мне об этом в детстве. Она говорила: «Отсюда льется магия мира, просачиваясь из ее вод в землю. Древняя река, что тянется по всей земле, в скрытых руслах, мелких ручьях и подземных потоках», – Кара процитировала пассаж из книги, которую ей читала Лаолао. – Получается, часть ее – в Отэмн-Фоллс.

– А что такое пограничный мир?

– Об этом Лаолао особо не рассказывала. Сложно объяснить. Помнишь, мы в первый год старшей школы изучали загробный мир древних греков? Когда читали «Одиссею» на уроке английского? – Парень кивнул, и она продолжала: – В те времена мир был огромным и неисследованным, и люди легко могли представить, что есть некое место, куда они попадают после смерти. А еще было место, где жили боги. И моря, полные чудовищ. – Она начала потеть под курткой, несмотря на холод, поэтому расстегнула молнию и сняла перчатки. – Но теперь почти все уголки земного шара исследованы и нанесены на карту – кроме разве что океанских глубин, – и богам больше негде прятаться. Но есть такие участки, где земля вобрала чуть больше волшебства, и там происходят странные вещи. Это перекрестки. Там легко соскользнуть из жизни в смерть и обратно. Пограничные пространства – это швы. Они могут казаться отделенными друг от друга, но, как игла, пронизывающая ткань мира, пограничная река соединяет их все.

Губы Зака изогнулись в усмешке.

– Эй, каждый раз, когда ты посылала меня к черту, готов поспорить, ты не думала, что отправишься вместе со мной.

– Это не ад! – возразила Кара. – Это все еще наш мир. Ты вообще слушал, что я говорю?..

Но он рассмеялся и шагнул на поляну.

– Ладно, Аннабет[21].

Это так удивило Кару, что она замерла на краю прогалины. Во-первых, он вспомнил героиню из книг про Перси Джексона, которые читал им учитель английского. А во-вторых, она больше не злилась.

Намеренно он сделал это или нет, но отвлек ее от ссоры с матерью.

Зак склонился над тем местом, где лежало скрытым его тело. И уставился на снег, испещренный алым. Кара подошла и присела на корточки. Вокруг спрятанного тела расцвели маленькие алые цветы. Они походили на маки – невинные символы вечного сна.