– Спасибо, – благодарю я.

Несколько минут мы сидим молча. Вдалеке ухает сова. И вдруг каким-то невероятным образом в моих глазах появляются слезы.

– Я так скучаю по маме, – выдыхаю я.

Кристиан сильнее сжимает меня в руках. Я опускаю голову ему на плечо и плачу, сотрясаясь всем телом от рыданий. Это одна из тех громких и невероятно непривлекательных истерик, когда из носа текут сопли, глаза опухают, а по лицу размазывается вся косметика. Но мне плевать. Кристиан обнимает меня, а я плачу. Боль изливается на его футболку, оставляя после себя облегчение и пустоту. Но в этот раз она приятная и дарит надежду, что стоит мне расправить крылья, как я смогу взлететь.

21 Лучшее место

21

Лучшее место

На вручение аттестатов всех девочек обязали прийти в белых мантиях, а мальчиков – в черных. Когда оркестр начинает играть «Торжественные и церемониальные марши» Эдуарда Элгара, мы парами входим в спортзал Старшей школы Джексон-Хоула под болтовню, аплодисменты и неистовые щелчки фотоаппаратов друзей и родственников. Нелегко смотреть на трибуны, зная, что там нет мамы. Или Джеффри. Когда на следующий день полиция заявилась к нам домой с ордером, чтобы допросить брата, его уже не было, а в комнате мы обнаружили лишь полупустые ящики – а ведь я поверила, что он вчера действительно собирал сумку на тренировку, – и желтый стикер, приклеенный к окну.

«Не ищите меня», – гласила надпись.

Он даже не взял свой пикап. Мы отчаянно искали его несколько дней, но не обнаружили никаких следов. Джеффри просто ушел.

Но зато на трибунах сидят Билли и папа. Он показывает мне большой палец. А я улыбаюсь и стараюсь выглядеть счастливой. В конце концов, сегодня я заканчиваю школу. И вступаю в новый мир.

Когда кто-то умирает в кино, всегда есть сцена, где главный герой стоит у шкафа с вещами почившего и теребит рукав его любимой рубашки, которая связана со многими счастливыми моментами. Я так же поступила сегодня утром. Подошла к маминому шкафу и взяла белое ажурное платье, которое она так любила. Я решила надеть его под мантию, чтобы ее частичка была в этот день со мной. Сентиментально, знаю.

В фильмах главные герои всегда прижимаются лицом к одежде, чтобы вдохнуть оставшийся на ней запах. А потом плачут.

Не знаю, насколько реальны эти сцены, но мне было не по себе стоять там и смотреть на вещи, когда-то принадлежавшие маме. «Как эти туфли все еще могут стоять здесь? – спрашивала себя я. – Как может остаться одежда, если человека больше нет?» Я нашла волосок на фланелевой рубашке и осторожно зажала его между большим и указательным пальцем, ведь он когда-то принадлежал человеку, которого я сильно любила. Несколько минут я просто держала его в руке, не зная, что с ним делать, а затем отпустила. Позволила ему упасть.