– Да.

– Хорошо.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его голубых глазах светится столько печали, что у меня сжимается сердце.

– А завтра? Ты свободна?

У слова «свободна» так много значений.

– Да, конечно.

– Тогда заезжай за мной прямо с утра, – говорит он. – Сходим прогуляться напоследок.

И даже сейчас я не нахожу сил сказать ему «нет».

Такер решает отвезти меня в Гранд-Каньон Йеллоустона. Он не такой величественный, как Гранд-Каньон, но зато близко. А еще здесь есть место, где можно встать почти у самого водопада, которое, как сказал Такер, мне очень понравится. (И он не ошибся.)

Но по дороге домой из «Ленивой собаки», где я высадила Такера, мне приходится съехать на обочину. Мне хочется вернуться назад и растянуть этот день до бесконечности, но у меня остались лишь воспоминания, которые уже размываются. Поэтому я сижу в своей машине на обочине дороги и вспоминаю, как Такер смотрел на меня, когда мы стояли у перил у самого водопада и любовались переливающейся радугой от брызг. А затем он сказал: «Боже, как же я хочу тебя поцеловать». И я ответила: «Так чего ты ждешь?»

Посмотрев мне в глаза, он прижался губами к моим губам. И это был самый сладкий поцелуй в мире, страстный, но не напористый, а невероятно нежный. От этого чувства во мне взревели сильнее, чем грохот водопада за спиной.

А затем я открыла ему свое сердце. И его чувства наполнили меня. Он любит меня так сильно, что даже мысль, будто это поцелуй походил на прощальный, причиняла боль. Он не хотел меня отпускать. Хотел сражаться за меня. Каждая клеточка его тела призывала его бороться, но он не знал как. И тогда он решил, что, возможно, самое настоящее доказательство его любви – отпустить меня.

В тот момент мое сердце воспарило от понимания, что Такер любит меня, несмотря на все произошедшее с нами. Я изо всех сил старалась не призвать венец, потому что сияние наполняло меня, прорываясь сквозь кожу от избытка эмоций.

Но через несколько мгновений, крошечных мимолетных мгновений, он отстранился. Отступил.

А затем направился к машине. Мне хотелось остановить его. Вернуть обратно.

Я могла бы убедить его, что это не прощание. Могла бы сказать, что он должен сражаться за меня. Что я тоже люблю его. Но тихий голос внутри нашептывал, что Такер был прав, когда сказал вчера, что это к лучшему. Он заслуживает большего, чем я смогу ему дать. Заслуживает нормальной, человеческой девушки, такой, как Эллисон Лоуэлл. Заслуживает счастья.

Так что я не стала останавливать его, и мы молча ехали обратно, пытаясь убедить самих себя, что поступаем правильно.

Когда я возвращаюсь домой, на крыльце меня поджидает папа. А стоит мне припарковаться на подъездной дорожке, он встает и подходит к машине.

– Не выходи, – говорит он. – Я хотел бы кое-куда с тобой съездить.

Он открывает дверь, а я вновь завожу машину. Но когда папа забирается на пассажирское сиденье и пристегивает ремень безопасности, у меня возникает ощущение, какое было в автосалоне в Айдахо-Фоллс, потому что я не знаю, чего он от меня хочет. И ко всему этому примешивается его фирменный коктейль радости.

– Ладно, куда едем? – спрашиваю я.

– В сторону города.

– Хорошо.

Я выруливаю на дорогу. И мы едем в тишине, потому что я не знаю, что ему сказать. В последний раз я видела его на выпускном, но он не смог задержаться надолго. И у нас не было возможности поговорить. А до этого я видела его у маминой кровати в день ее смерти.

И хоть у меня столько всего крутится в голове, и большая часть из этого вопросы, но мне кажется странным начать задавать их.

Мама в порядке? Куда она отправилась? Ты был с ней все это время? Где она сейчас? Скучает ли она по мне? Услышит ли она меня, если я попытаюсь заговорить с ней? Она присматривает за мной?

Я еду так медленно, что машина позади нас начинает сигналить, а затем обгоняет меня, едва не задев встречную машину.

– Безумные калифорнийские водители, – говорю я, заметив номера парня, прежде чем он скрывается вдали. – Постоянно куда-то торопятся.

Когда мы добираемся до города, папа просит свернуть на дорогу, ведущую к Национальному парку Гранд-Титон, по которой я миллион раз ездила с Такером.

– Сколько стоят билеты в парк? – спрашивает папа.

– Расслабься. У меня есть сезонный пропуск.

Папу явно радует, что его дочь так уважительно относится к природе. Мы преодолеваем длинный, извилистый поворот, и перед нами неожиданно открываются горы, омытые красными и золотистыми лучами. Солнце только что спряталось за них, и вскоре совсем стемнеет.

– Остановись здесь, – просит папа, когда мы добираемся до живописной площадки.

Я послушно сворачиваю на обочину и паркуюсь. А когда мы выходим из машины, следую за папой в высокую траву. Отойдя на несколько шагов от дороги, он замирает и смотрит на горы.

– Как красиво, – говорит он. – Никогда не видел эти горы под таким углом. Невероятный вид, не правда ли?

– Да, они красивые, папа.

Но мне все еще непонятно, зачем мы сюда приехали.

Он поворачивается ко мне, выгнув бровь.

– Ты не отличаешься терпением, да?

Мои щеки тут же краснеют.

– Да. Прости. Я просто подумала, что ты хотел мне что-то показать, а эти горы я уже видела. И не раз.

– Но ты не видела этого, – говорит он.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он кладет мне руку на загривок. Что-то меняется вокруг нас, а воздух сгущается. У меня закладывает уши. А затем охватывает ощущение быстрого подъема, как бывает в некоторых лифтах. И все это заканчивается головокружением.

Но когда я прихожу в себя, то понимаю, что у травы изменился цвет. Она стала зеленее. Я смотрю на горы и явственнее замечаю разницу, потому что еще секунду назад свет угасал, на землю опускалась ночь, а тени тянулись от предгорий к равнинам, но сейчас они отступали. А небо освещали солнечные лучи.

Словно здесь царил вечный рассвет. И солнце не заходит, а встает.

Ноги подкашиваются от головокружения, словно я только сошла с карусели. Я хватаю папу за руку.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – Можешь привалиться ко мне, пока не почувствуешь себя лучше.

Я делаю глубокий вдох. Даже воздух тут гуще и наполнен ароматами травы и клевера с нотками чего-то, что напоминает мне облака. И нет ни одного слова в мире, чтобы описать, насколько здесь красиво и чудесно. Я поворачиваюсь к папе.

– Это небеса, – говорю я.

Это не вопрос, а утверждение. Наверное, во мне говорит ангельская кровь. А тело переполняет чувство небывалой легкости. Небеса.

– Да, их граница, – говорит папа.

Головокружение проходит, и я отпускаю папину руку. А затем даже пытаюсь отойти от него на несколько шагов, но трава под ногами какая-то странная. Она не дает сделать и шагу. Мои ноги не погружаются и не сминают ее. Споткнувшись, я смотрю на папу.

– Что не так с травой?

– Дело не в траве, – объясняет он. – А в тебе. Тебе не место здесь. Твоя душа еще слишком призрачна для этого пути, но, если бы ты решила идти в том направлении, – он кивает в сторону разрастающегося пятна света, которому трудно было определить сторону света, потому что, кажется, здесь действуют другие законы, – она бы становилась плотнее с каждым шагом, пока ты не достигла бы гор.

– А что будет, если добраться до гор?

– Ты об этом узнаешь, когда придет время, – загадочно говорит папа.

– Когда я умру?

Но этот вопрос остается без ответа. Потому что папа смотрит в сторону гор, а затем поднимает руку и указывает вдаль.

– Я привел тебя сюда, чтобы ты увидела это.

Когда я прищуриваюсь и заслоняю свет рукой, у меня перехватывает дыхание. Я вижу вдалеке фигуру человека. Женщину в длинном белом платье чуть ниже колена и без рукавов. Оно похоже на ажурный сарафан, который я надевала на вручение аттестатов. Мы видим лишь ее спину, потому что она идет, нет, скорее бежит к горам. А ее длинные каштановые волосы свободно спадают у нее за спиной.

– Мама, – выдыхаю я. – Мамочка!

Я пытаюсь бежать за ней, но у меня ничего не получается из-за каменистой травы. Это так же больно, будто ты пытаешься идти по каменистой тропе босиком. И сделав лишь пару шагов, я сдаюсь.

– Мама! – снова зову я, прекрасно осознавая, что она меня не слышит.

Папа подходит ко мне.

– Она тебя не услышит, дорогая. Пока не услышит. Я привел тебя сюда потому, что думал, что тебе станет легче, если ты увидишь ее. Но не более.

«Этого недостаточно, но пока нужно довольствоваться малым», – думаю я. И радоваться лучшему подарку из всех, что папа мог преподнести мне.

Доказательству того, что мама находится в безопасном, светлом и теплом месте. Что она все еще существует, пусть и где-то там.

– Спасибо, – шепчу я.

Папа протягивает мне руку, и я обхватываю ее. А потом мы стоим и смотрим на фигуру вдалеке, на мою маму, которая пытается добраться до лучшего места. И пусть сейчас она уходит от меня, но впереди ее ждет вечная жизнь. Она идет к свету.

Благодарности

Благодарности

Написание этой книги напоминало поездку на брыкающемся быке, на котором мне вряд ли бы удалось удержаться без помощи стольких хороших людей.

И первое громкое спасибо я хочу сказать Кэтрин Фоссет. Мне несказанно повезло, что ты стала моим агентом, моей группой поддержки, моим духовным телохранителем, моим экспертом по всем писательским вопросам и моей любимой подругой. Спасибо, что напомнила мне, как эта книга растрогала тебя до слез (в моей памяти навсегда останется образ, как ты рыдала на диване, напугав мужа), и что верила в меня, особенно в те моменты, когда я сама в себя с трудом верила. Ты лучшая. Серьезно. Самая лучшая.