Куда бы ни шла я, голос не становился ближе, он звучал все так же приглушенно, как из-за стены, словно меня и Кейтлин разделял поворот коридора, не более того. Где же она, мелькали невольные мысли и тут же исчезали, утянутые на дно текучим напевом легенды.

Тогда я не знала, почему мне так нестерпимо важно услышать древнее сказание до последнего слова, и, влекомая им, я не задумывалась больше ни о чем.

Зря.

– Фир сидх поначалу были милосердны. Может, рассудили они, если остров станет негостеприимен к людям, то уйдут они прочь? И загубили чарами посевы и скот. Но гелледы не ушли – ибо некуда им было уходить. Разве что в царство мертвых в холодной океанской бездне, но кто ж туда спешит? Первое сражение было сражением чар, ведь вождь гелледов, потомок того, кто привел их на остров, и сам умел подчинять себе землю, растения и животных, волны, облака и ветры. И тогда над белым островом схлестнулись чародейства, и почернело небо, и ливень сек землю долгими днями, черными и непроглядными, словно ночь. И пришлось им отступить, пока колдовство не разрушило остров до основания.

Мягкий голос Кейтлин вел меня, и каждое слово ее звучало ясно и четко, словно было продолжением моих мыслей, словно звучал голос не из-за стен, а в самом моем разуме, как воспоминание, ставшее в один миг настолько ярким, что затмило вещную реальность.

Я подумала тогда: а не схожу ли я с ума?

Мне стоило заподозрить это раньше.

– Последовавшее сражение было сражением стали. Звенели мечи, копья впивались в щиты, и стрелы взвивались выше птиц. Кровавой оказалась жатва в ту осень, в алый окрасила она и землю, и листья деревьев, бурыми текли реки. Много воинов пало и средь фир сидх, и средь гелледов, и снова пришлось им отступиться, ибо скорее они истребили бы друг друга, чем один народ одержал верх над другим.

Мне стоило раньше вспомнить, кому Кейтлин рассказывает сказки в синих сумерках, полных причудливых теней. Кто слушает ее, не перебивая, жадно ловя каждое слово, ведь кто же еще расскажет ему о добрых соседях, раз о них молчит королева?

Гвинллед.

Стоило образу его, имени его подняться из глубин памяти над заморочившей меня легендой, как сердце тут же пропустило удар. Я не могла слышать голос Кейтлин ни в коридорах, ни на балконах, ни в галереях – но слышала, и только Гвинлледу по силам было пожелать этого.

– Последнее сражение было сражением клятв и обещаний. Им пришлось встретиться – старому уже вождю гелледов, такому же сероглазому, как и его предок, и Белому королю, старшему над фир сидх. Лицом к лицу, не прячась ни за пеленой чар, ни за сталью доспехов. Но это сражение было и сражением хитрости. Народу фир сидх была недоступна роскошь прямой лжи, и год за годом они оттачивали искусство недомолвок и умолчаний. Белый король обещал, и слово его стало законом для всех фир сидх: потомкам сероглазого вождя достанется Альбрия, и более фир сидх не оспорят их власти, сами же скроются за пеленой туманных чар. Взамен вождь гелледов обещал не искать их и не нарушать границы их владений. Они скрепили кровью свои обещания, превратив их в нерушимые законы для своих народов, но… ложь была сутью людей, их дыханием и мыслями. Они лгали всегда – даже себе: когда любили, когда ненавидели, когда горевали. Но откуда фир сидх тогда было это знать? Скорбью и бедой обернулся им этот урок: сероглазый вождь убил Белого короля.

У дверей в покои Гвинлледа я замерла, сама не своя, не зная, чего жажду больше: узнать, как закончится сказание, или распахнуть дверь и оборвать на полуслове, пока не прозвучали слова, за которыми – о, как я была в том уверена! – последует что-то жуткое.

– И хоть кипел гнев в крови фир сидх, не могли они нарушить клятву Белого короля, как бы того ни желали. Они ушли в пелену туманов, скрыли от людей свои владения, а свой гнев обратили в злые шутки и хитрые ловушки, чародейские проказы и обманные сделки. Они ждали и помнили, ведь осталась у них надежда: властители фир сидх забрали тело брата своего, и Ольховый король сохранил его память, Осоковая королева – его чары, а Королева-под-холмом, что всегда была ему ближе всех, вырвала искру его жизни из вечного круговорота перерождений, чтоб смог Белый король вернуться неизменным. Остров же со всеми его богатствами, зелеными холмами и говорливыми реками, достался народу сероглазого вождя, и потомки его до сих пор правят им.

Имя его так и не прозвучало, но разве я не знала его и так? Я была сметливой – даже в те года, когда доверчивость и наивность застили мне глаза, но сложить головоломку из двух деталей не составило бы труда даже Маргарет или Элеанор.

Его звали Аргейл, и сквозь века потомки пронесли это имя.

Сбросив спеленавшую меня оторопь, рывком я распахнула дверь в покое Гвинлледа, и гнев на Кейтлин согрел мою кровь. Как она могла помыслить рассказывать королевичу о добрых соседях и называть их?!

Но Гвинллед в комнате был один. Ярко горели лампы, теплом дышали стены, и плотные шторы прятали густую синеву промозглых осенних сумерек. Покой и уют царили здесь, покой и уют, по которым я так сильно тосковала в дороге. Гвинллед же сгорбился над столом, обхватил голову руками, словно высились над ним лишь черные развалины или раскинулись вокруг вересковые пустоши. Он медленно поднял голову на скрип двери, долго смотрел на меня взглядом пустым и нездешним и, лишь когда я, смущенная веявшим от него холодом, шагнула в темноту коридора, со сдавленным стоном бросился ко мне.

– Ты вернулась, недобрая королева! – выдохнул он, застыв на расстоянии вытянутой руки, не смея сам преодолеть оставшийся шаг. – Как долго тебя не было!

Сердце предательски дрогнуло, стоило мне заглянуть в его опустошенное печалью лицо, и я протянула ему руки. Он обнял меня, уткнулся лбом в грудь, и снова я поразилась, как быстро, жутко и быстро он растет. Десять зим сменилось, а он уже вытянулся, тонкий и хрупкий, как росток, лишенный солнца.

– Разве было о чем горевать тебе, королевич?

– Никто не приходил ко мне и не говорил со мной. Как не усомниться в том, что я жив, в том, что я есть, если даже мой венценосный дед забывает обо мне, стоит мне его покинуть?

Пальцы скользнули по мягким, как шелк, волосам, запутались в черных прядях. Чем я могла его утешить, если знала: король день и ночь думает о наследнике – но не о самом Гвинлледе. Что ему до мальчика, до страхов и чаяний его!

Как мне укорять его, пусть даже в самом темном и тайном уголке сердца, если и сама вижу в Гвинлледе лишь порождение добрых соседей, а не его самого? Если смотрю на него, но вижу чудовище, а не ребенка?

И в тот миг не было в моем сердце иных чувств, кроме жалости, и страх отступил, как некогда – ненависть к Элеанор.

Он порождение дивных соседей, он не из рода людского, твердила я себе. Я должна бояться его, бояться – и потому ненавидеть. Но не могла.

Как когда-то жалела Элеанор, теперь я жалела его.

Я всегда жалела чудовищ.

– Разве Кейтлин тоже тебя покинула? – спросила я неловко, когда молчание затянулось и грозилось захлестнуть нас холодом и отчуждением.

Он поднял лицо, взглянул, темно и грустно, словно спросила я глупость, словно спросила я: «Разве Хозяйка Котла к тебе не приходит?», и на миг я снова усомнилась в своем рассудке.

– Она добра. Но ты… твои чувства честнее.

– Мне казалось, я слышала ее голос.

– Пока ты была в отъезде, она изредка рассказывала мне сказки. И когда она не приходила, я вспоминал их – наверное, и стены вспоминали их вместе со мной.

Дрогнул огонь в лампах, из коридора потянуло осенней стылостью, наполняющей сердца тоской, а мысли печалью. Ночь змеей вползала во дворец, и тени текли по стенам, и даже свет ламп не мог их разогнать. Наступал час для вечерних сказок, и Гвинллед, забравшись в постель, ждал, не спуская с меня темного, спокойного взгляда. Пока я скользила кончиками пальцев по корешкам книг, он спросил:

– Почему ты никогда не рассказываешь о добрых соседях?

До сих пор дивлюсь, как тогда я не вздрогнула, не выронила книгу из рук, не обернулась к королевичу со смутным страхом в глазах. Хватило мне сил ответить спокойно и ровно:

– Пока еще рано, маленький королевич. Пока еще час не настал.

Как бы хотелось мне, чтоб он и вовсе не наставал.

– Тогда расскажи мне не сказку. Расскажи, куда ты уезжала.

Он глядел серьезно, словно заметил тяжкий плащ тревог за моим плечом – так и взрослые, умудренные, не глядят, не всем хватает чуткости сердца. И я рассказала ему: и о суде над мятежником, и о наказании, что наложила на селян, и о нашем саде, и о сестрах моих, и о том, как лучи закатного солнца отражаются в алых яблоках. Он слушал, прижавшись лбом к моей руке, жадно впитывал каждое слово, не прерывая, не задавая вопросов, и я еще раз прожила эти смутные недели, еще раз проехала по осенней стране, еще раз вершила суд – но теперь хрупкая мальчишеская тень всюду следовала за мной.

Когда я охрипла и замолчала, Гвинллед поднял на меня глаза, распрямился легко и грациозно, как папоротник разворачивает листья.

– Хотел бы и я все это видеть, – сказал он. – Узнавать мою Альбрию не только по пыльным книгам и старым сказкам. Разве смогу я ею править, если из окон моих видно не дальше парка?

И уже засыпая, прошептал еле слышно: