И во всем, что случилось позже, есть и моя вина.
Сколько бы ни сыпал утешениями юный король, сколько б ни приправлял слова свои чарами, а все равно ползли слухи – тихие, ядовитые, – что не потомок Аргейла золотой венец носит, а потому и гневается земля, потому и тянутся за ним несчастья. Говорили, не от королевского сына родила его Элеанор. Говорили, королева-ведьма сжила доброго короля со свету и возвела на престол то ли свое отродье, то ли проклятого подменыша, которому лишь туманные чары придали смутное подобие человека. Говорили, расплата за их правление будет ужасна. Говорили, сама Альбрия отвергает их.
Слухи текли – одинаковые – со всех сторон, и ропот звучал уже и в благополучной столице, и не удавалось верным моим стражам поймать того, кто столь щедро сеет смуту.
В Каэдмор мы вернулись к середине июля, когда густая удушающая жара схлынула, оставив после себя духоту и затянутое серым маревом небо, дразнящее обещанием долгих ливней. Мелкие проблемы сковали меня по рукам и ногам, и я снова оказалась пленницей дворца, но теперь меня удерживал не страх или чужой запрет, а кипы бумаг, прошений и жалоб. Гвинллед быстро заскучал и днями бродил по парку, и лорд Родерик следовал за ним неотступно. Теперь настал черед старого генерала обучать юного короля – обучать тому, что не могла бы дать я. Как держать узду и как держать меч, как смирять буйный нрав коней – и кровавую жажду стали. Как различать, когда скрыть меч в ножнах, а когда пустить его в ход. Как разить, не щадя, и как добивать милосердно.
Но главное, чему лорд Родерик не смог научить Гвинлледа, – как быть верным другим так, чтобы и они хранили верность тебе. И старый генерал и сам не заметил, как юный король чарами опутал армию, заронив в сердца воинов темные семена преданности, мало отличной от одержимости.
Они не выдали его, когда сбегал он ночами в город, тенями скользили следом, оберегая того, кто сам был чудовищем. Они не выдали его, когда на закате он забирался на Северную башню, столь старую, что камни крошились под ногой. Они не выдали его, когда на рассвете он сбегал в порт и долго смотрел, как в безветрии покачиваются скорлупки судов на рейде, как серое море отражает серое небо в плену смертного покоя.
И черные точки далеких кораблей, что шли без ветра, Гвинллед заметил первый. Он прибежал ко мне, раскрасневшийся, так похожий на обычного ребенка, и восторг в его глазах мешался со страхом – и это был первый раз, когда я видела его страх.
– Мне не по себе, когда я на них смотрю, недобрая королева. Что за корабли идут к нам? Что они нам несут?
– Торговцы со всех земель всегда стремились к нам. – Я утешила его, а сердце сжалось, увязывая воедино и дурные слухи, и незваных гостей. – Скоро войдут они в гавань, тогда и увидим, кто и с какими вестями пожаловал.
Но случилось это не скоро: странные корабли, огромные даже на расстоянии, встали на рейд у входа в гавань, не приближаясь, но и не уходя. Словно гончие, выследившие логово жертвы и стерегущие ее, пока не явился охотник.
Долго ждать его не пришлось.
Тем же вечером мне доставили послание от Элизабет: обычно немногословная сестра на этот раз смиренно просила встречи, обволакивая странную, дикую просьбу прийти в ее пристанище в шелк вежливых слов.
«Я знаю, что прошу о недопустимом. Разве можно помыслить, чтоб королева по первой же просьбе снизошла к своей подданной? Но я прошу тебя не как королеву, но как сестру – приди ко мне, ибо от этого зависит то, что важно для меня, важно для нас обеих».
Я знаю: первой должна была возникнуть мысль о предательстве. О ловушке. О том, что королева-регент не имеет права рисковать собой, выскальзывая в душные летние сумерки, скрыв лицо вуалью. Но я думала о Маргарет – ибо что еще может быть столь важно для нас обеих?
О, как же я тогда ошибалась.
Элизабет остановилась в темном и тихом доме, укрывшимся за густо разросшимся диким виноградом и плющом чуть в стороне от Торговой площади. Маленький особняк с узкими витражными окнами принадлежал матушке, и, если приходилось ей задержаться в столице, ночевала она только в нем.
Сестра открыла сама, на первый же стук, словно караулила под дверями и замирала, едва заслышав шаги в переулке, гадая: приду или нет.
– Вот и ты. – Нервная улыбка прорезала неподвижную маску ее лица. – Я уже не надеялась.
Я замерла на пороге, вглядываясь в ее черты, скрытые густыми тенями, и в груди стало тесно от предчувствия странного и тревожного. Так не похоже было на сестру мою – волноваться. И все же, обычно непоколебимая, сейчас она едва скрывала тревогу: и слишком сильно стиснутые пальцы на дверной ручке, и быстро бегающие глаза, и едва подрагивающие уголки губ.
– Что-то с Маргарет? – спросила я, едва за спиной закрылась дверь. Щелкнул замок, и невольно я вздрогнула, словно мышь, за которой захлопнули клетку.
– Нет, вовсе нет. – Элизабет зажгла фонарь и потянула меня в сторону гостиной. Она старательно отводила взгляд, и я застыла, не желая верить злым подозрениям. – Просто… меня попросили организовать встречу. Один… господин хочет поговорить с тобой.
Наконец она взглянула мне в глаза, и я не увидела ни стыда, ни сожалений, которых так страшилась. Если ее что-то и смущало, то лишь их отсутствие, отсутствие угрызений совести за то, что встала против меня. О, она верила в свою правоту, и та служила ей верным щитом.
– Проходи, – она повела рукой, приглашая в глубь дома, – он ждет.
В гостиную я вошла с прямой спиной и гордо вскинутой головой, как и подобает королеве. Мой собеседник ждал меня в кресле у стола, и две чашки с напитками стояли перед ним. Вуаль едва трепетала от моего дыхания, и пусть кружево ее было столь тонким, что складывалось в немыслимой сложности узоры, она все же искажала мое зрение, и лишь когда подошла к столу, я смогла разглядеть того, кто меня ждал.
Рэндалл.
Он встал и с легким насмешливым поклоном отодвинул мне кресло, приглашая присесть. От напитка в чашке пахло травами и ягодами, и против воли я вспомнила первое чаепитие с королевской семьей.
И приготовилась к битве.
– Рад видеть тебя в добром здравии, милая Джанет. – В улыбке Рэндалла скользили скука и прохладца, словно расстались мы накануне и не было меж встречами ни череды долгих лет, ни его безумия, ни скорби по брату. – Я слышал, неладно начался этот год, и беды, одна за другой, преследуют Альбрию. Но, вижу, тебя они не коснулись. К счастью.
Прежняя насмешливая маска вновь легла на его лицо, и потому казалось – он не изменился, годы обогнули опального королевича, как волны огибают скалы. Но стоило чуть присмотреться, и я заметила и заострившиеся скулы, и тени под глазами, и хмурую морщинку меж бровей, и редкие нити седины среди черных прядей. Словно время раскрошило камень, и раз увидев, уже невозможно было не замечать щербинки и сколы.
Вуаль скрывала мое лицо, и под ее покровом я чувствовала себя спокойно, как под защитой. И все же не сразу удалось вспомнить, что я давно уже не испуганная девчонка из северной провинции, а полноправная королева.
– И я рада видеть тебя, Рэндалл. Жаль, ты не осмелился вернуться раньше, чтоб проводить отца в сады Хозяйки. Или же осмелился? Ведь слухи собирать – дело небыстрое.
Он кивнул, и грустная улыбка едва коснулась его губ, но глаза… глаза остались холодными. Такими же холодными, как глаза Элизабет.
– В этом ты права: уже несколько месяцев, как мне приходится пользоваться гостеприимством твоей сестры. Кажется, я изрядно ее утомил.
Наверно, мне полагалось спросить, как они познакомились. Почему она решила помогать ему. Как он смог вернуться.
Но я никогда не была слепой и легко разгадывала загадки.
Огромной уродливой тенью высился за ними Сандеран, башни его и механизмы его. Не к добру это было.
– Зачем ты вернулся?
Рэндалл пожал плечами, словно удивившись столь наивному вопросу:
– Зачем возвращаются изгнанные наследники? Чтобы получить свое по праву. Я законный наследник престола моего отца. Альбрия ждет меня.
– Сколько бы ты ни провел здесь дней, но отсутствовал – много дольше. Разве можешь ты знать, чем дышит Альбрия и отчего страдает?
Улыбка его вспыхнула, как отблеск света на стали, и также быстро погасла.
– Мне горько говорить тебе это, милая Джанет, но ты – дурная королева, – голос его, тихий, снисходительный, тек шелковой лентой, но на плечи ложился тяжкими кандалами. – Ты стараешься все делать правильно, ты так стараешься… но одного старания мало. Разве богатеет наш народ? Разве становится Альбрия сильнее? Разве считаются с нею наши соседи или так и присылают корабли за деревом и зерном? И яблоками, ах да, как я мог про них забыть?
Вуаль трепетала от тяжелого, гневного дыхания, но я лишь плотнее сжимала губы, сдерживая запальчивые возражения, – понимала, только дурную службу они мне сослужат. Рэндалл всегда был искусней в плетении паутины из вежливых, сладких слов, оскорблений, скрытых под причудливой и насмешливой похвалой. Сейчас ему возражать – шагнуть на шелковистую изумрудную траву, но ногою найти не твердь, а алчную бездонную трясину.