«Где же Настя? Проклятье…»
Маришка отвернулась от окна и снова уставилась на исписанную страницу. Полотно серых уродливых закорючек.
Десятки строк о Танюше. О Всевышних. Смотрителе.
«
И ни слова о том, что случилось сегодня с
В комнате было в тот час особенно холодно. То ли эти земли окончательно захватила зима; то ли за несколько пасмурных дней старый княжеский дом совсем выстыл. То ли Маришку попросту лихорадило после всего пережитого.
Она отложила тетрадь в сторону, откинула на стену голову. И поджала колени к груди, натягивая на них подол форменного коричневого платья до самых щиколоток. Левый бок отозвался болью, и приютская снова почувствовала на языке вкус желчи. За минувшие часы он сделался почти привычным. И хотя, бесспорно, одним из малочисленных снисходительных даров приюта было умение принять на земле верное положение тела, когда тебя бьют… Маришке не удалось в этот раз отделаться малым.
То и дело о себе напоминал бок, без остановки кровила губа, рассечённая снаружи и изнутри – об собственные зубы. Ныла скула, саднил ушибленный железным ведром затылок.
Боль была повсюду, но дневниковые страницы отчего-то оказались от неё избавлены. Приютская не поведала им ни слова. Бумаги так и не коснулись роившиеся в голове мысли, вроде: «Сегодня был худший день моей жизни» или «Никто за меня не вступился. Никто».
Или: «Я хочу умереть».
Приютская заморгала часто-часто, силясь загнать слёзы обратно. Коснулась холодными пальцами раздувшейся, онемевшей скулы.
«За что Всевышние так жестоко наказывают меня?» – подумалось ей.
Но ответ возник в голове сам собой, стремительный, казавшийся единственно верным:
«Я ведь тоже в них сомневалась».
Руки Маришки покрылись гусиной кожей…
Женские крови совсем ослабили её, как и боль от побоев. Это никуда не годилось. Как ей удастся сбежать, ежели она с трудом может ходить?
Но решение, твёрдо засевшее в голове, не подлежало обжалованию. Это нужно сделать сегодня.