Щёки щипало от слёз и крови. Разбитая губа была как чужая, совсем онемела.
Приютская ни о чём не думала. Голова словно окружена туманом, тем, что часто по утрам кутал пустошь. Только тошнота время от времени отвлекала на себя внимание. Рвота приближалась к глотке удар за ударом.
Маришка не знала, сколько минуло времени и сколько она сумела бы вытерпеть ещё, когда мерзко-громкий звон колокольца прервал самосуд.
– Разошлися! – гаркнула служанка.
И хоть никто не торопился выполнять этот приказ сию же секунду, постепенно ударов становилось всё меньше. В конце концов они исчезли совсем, и Маришке становилось всё легче дышать.
Возбуждённая толпа расступилась. Маришка открыла глаза и увидела облокотившуюся на дверной косяк Анфису. Она стояла, скрестив на груди руки, и немигающим взглядом сверлила скрючившуюся под скамьей приютскую. Во взгляде служанки удивительным образом сочетались азарт и брезгливость.
«Как давно она там стоит?»
– У меня есть вести для вас, – так и не оторвав глаз от Маришки, Анфиса выудила из кармана юбки конверт. – И вы уж мне поверьте, не самые приятненькие-то.
* * *
Прикроватная лампа тускло освещала дортуар дрожащим пламенем. Сколько керосина там оставалось, было неведомо, но Маришке думалось, что мало. Ещё немного – и комната погрузится в темноту.
А пока на облупившихся стенах устрашающе дёргались тени кроватных спинок, комодов. В соседних комнатах и коридоре было так тихо, будто Маришка осталась в мрачной усадьбе совсем
Тетрадь подрагивала в покрасневших от холода пальцах.
«
Она в третий раз перечитала последнюю дневниковую строчку, сжимая зубами конец карандаша.
«Найдена мёртвой… Опознал».
Челюсти сжались, и карандаш хрустнул. Щепки укололи язык. Маришка выплюнула отгрызенный конец на шерстяное одеяло.
Запёкшаяся кровь стягивала кожу под нижней губой. Она всё сочилась и сочилась – из губы, из десны. Маришка позволяла ей свободно стекать по подбородку. А его всё стягивало и стягивало. Он всё чесался и чесался.
Маришка снова потёрла челюсть основанием ладони. И застрочила в дневнике: