«Когда вернусь, я снова буду танцевать для вас всю ночь напролёт».

Рен помнила собственный завет. И Шин Такэда помнил. Бледные глаза смотрели, пускай почти ничего не видели, а бубенцы судзу продолжали звенеть в потеплевшем, растопившемся воздухе. Ни одного жеста, ни одного шага Рен не перепутала, не сбилась, несмотря на то что каждый из них всё больше отдалял её от Шина и людского мира. Её маи, освоенный в юности у одной из наложниц прошлого даймё, оставался таким же совершенным, лёгким в каждом повороте, точно птичка порхала, пересаживаясь с ветки на ветку. Словно не было под её ступнями щепок и раскуроченной мебели, вороха кишок и крови, забрызгавшей шёлковые стены; страданий и долгих стенаний, что предшествовали им.

Кёко не могла распоряжаться своим телом, управлять, но то всё равно по праву принадлежало ей, поэтому она могла чуть-чуть направить. Изменить несколько движений, а значит, и весь танец, его посыл. Так Кёко и сделала: с крохотным нажимом увлечённую господином Рен куда нужно повела.

«Теперь ногу вправо, руку влево. Взмах рукавом над головой. Присядь…»

Эти маленькие движения, как маленькие стяжки на подкладке кимоно, заметные лишь опытным швеям, мягко и без труда вписались в её танец. Замечала ли Рен, что происходит? Понимала ли, что шаги и жесты не полностью её? Доверяла ли слепо или же попросту смирилась? Кёко не знала. Она просто продолжала танцевать кагура.

«Ты слишком хочешь походить на своего деда. Но ты не Ёримаса Хакуро. Ты Хакуро Кёко».

Странник, как всегда, был прав.

«Это несколько сложнее, чем размахивать мечом, и в разы опаснее для людей».

И прав опять. Кёко всё ещё чувствовала, как она и Рен смешиваются друг с другом, связанные так прочно, что сложно понять, где заканчивается одна и начинается другая. Но обоих при этом питает одно ки – энергия живой Кёко, ибо у Рен её больше нет. И прямо сейчас Кёко ощущала, как та смыкается вокруг них, кипит, порождает что-то человеческим экзорцистам доселе неведомое, рвётся и утекает наружу целыми ручьями, как кровь из множества мелких колотых ран. Пускай Рен и не сопротивлялась, но выдержит ли Кёко это? Не вернётся ли, не заберёт её себе смерть, которую она уже однажды отвергла? Получится ли у Кёко не изгнать, а упокоить?

И если нет, будет ли Странник винить во всём себя?