После этого Кёко молча упала, но не ударилась об пол. Кто-то мягко подхватил её под талию и плечи, и она легла в объятия сильных, изящных рук и опавших, облетевших со стен офуда, – и снова погрузилась во тьму, в которой на сей раз не было ничего, кроме самой Кёко и её искреннего пожелания:
XI
XI
Кёко и не подозревала, что настолько чёрная тьма, как та, в которую она провалилась, способна порождать настолько красочные сны.
Чернично-синий – такого цвета была полоска неба, разрезанного закатом поперёк и виднеющаяся из приоткрытого окна. Аквамариновый – таким было свечение, излучаемое клинком древнего меча, который это небо мог ещё на дюжину частей рассечь. Пунцово-алый – такими были капли, которые скатывались с держащих его рук и прокладывали по устеленной бумагой комнате тропу. Пурпурным было кимоно, нефритовыми были глаза, зорко глядящие с хищным прищуром, и перламутровыми, словно отполированный океаном жемчуг, были те искры, что высекал Тоцука-но цуруги при ударе о молочно-белые кости гашадакуро.
Кёко прокричала его имя не просто громко, а пронзительно, но никто её не услышал. Половицы не скрипнули под её весом, занавески, которые пронзал мелькающий тут и там меч, не поднялись под её протянутыми пальцами и даже не дрогнули. Всё потому, что её руки на самом деле вовсе не шевелились, ноги не сделали ни шага вперёд, а всё тело оставалось неподвижным, как камень, ибо не было никакого тела вовсе. Был только бесплотный неосязаемый дух, онемевшие губы, стук крови, что продолжала капать с рукавов и вторить имени, по которому плакала, беспокоилась душа:
Он так ни разу не обернулся и не посмотрел на неё. Впрочем, а куда было ему оборачиваться? Кёко висела где-то над полом, между потолочными балками, но в то же время словно сразу во всех углах одновременно. Не дышала, хотя лёгкие её раздувались и ныли от боли. Ничего не говорила, ни звука не могла издать, но горло её саднило, как если бы она уже сорвала голос, пытаясь дозваться до Странника, который всё продолжал и продолжал нападать на Рен прямо перед постелью бессознательного даймё. Ведь…
Минутку, что происходит? Кёко ведь уже давно не в гашадакуро и не в Рен, а Рен не в ней. Она изгнала мононоке – вернее, упокоила, как она того заслуживала, – и успешно завершила ритуал, блестяще исполнила священный кагура на радость Кагуя-химе, что её учила, и всем богам. Даймё теперь в безопасности, его больше не тошнит кровью вперемешку с желчью, и он не истекает собственным ки. Он даже, кажется, прозрел, а в комнате не холодно и не темно, не опасно и не страшно. Замок теперь свободен, но…