Почему же Странник всё ещё размахивает мечом перед голодным скелетом, осклабившим беззубую пасть, а под ногами их чавкает месиво кишок и трещит разрушенная мебель?

«Это… то, что было? Всё это происходит не сейчас».

И Кёко перестала звать, в том убедившись, когда увидела себя; бледную, маленькую руку с испещрённой белёсыми шрамами ладонью, которая на секунду вынырнула из темноты костяной грудины, а затем юркнула обратно. Это правда было. То пережёванный мононоке и ритуалом изгнания разум – или сам мононоке? Или сам ритуал? – зачем-то показывает ей то, что сама она пропустила.

Странник сражался, да не так, как положено сражаться юноше с его худощавой комплекцией, и даже не как оммёдзи. Владел катаной если не в совершенстве, то умело, но то было отнюдь не классическое кэндзюцу, которому её с Хосокавой Ёримаса обучал. Удары Странника короткие, кистевые, как уколы, словно у него яри[62] в руке, а не катана. И ката[63] какая-то рваная, бессвязная, но тем не менее позволяет ему без труда отсекать конечности гашадакуро, как тростник. И поступь странная, ритмичная, прямо как у Кёко, когда она кагура танцует, или как у актёров театра во время нихон буё[64] – ритмичная, выверенная череда шагов. Странник не спотыкался, не цеплял обломки перевёрнутых ширм ни сандалиями, ни развевающимися полами своего кимоно, умудряясь перемещаться циклично и плавно даже в этом неприлично узком пространстве между гашадакуро и южной стеной. Эфес, перевязанный лентами из кожи ската, он держал обеими руками, но время от времени перехватывал одной, а вторую выбрасывал в сторону и использовал для сохранения баланса, когда гашадакуро толкал и оттеснял его назад.

Взмах, взмах. Чирк!

Тоцука-но цуруги – «Как? Откуда он у него?» – ослепительно сиял. То было изумительное зрелище – великий меч в руках великого оммёдзи. Щёки Странника пылали от усталости, словно прихваченная морозом рябина. Пурпурные рукава с тиснением летали, янтарный пояс ослаб и почти упал. Кёко всегда подозревала, что людского в Страннике столько же, сколько звериного, но сейчас людское исчезло вовсе: верхняя, выкрашенная в лиловый губа поджата, клыки – «Они всегда были у него такими крупными?!» – выступали вперёд, а зрачок так расшился, что проглотил радужку. И этот низкий, вибрирующий звук, вырывающийся на каждом его вздохе, сквозь звон меча и треск костей…

«Он что, рычит?»

– Верни, – процедил Странник, когда опять упал от размашистого удара голодного скелета, едва не проломив спиною стену. Затем он поднялся, поднял следом Тоцука-но цуруги и, выставив его перед собой, повторил снова: – Верни!