– Ха-ха! Ты как будто не только не путница, но и даже не девочка. Разговариваешь под стать мальчишке.
– Ой, простите…
– Ну же, Кёко. Этот господин просто очень хочет посмотреть на твою кагура, ну же.
– Я… я не люблю… танцевать…
– Ничего страшного, – и снова голос Странника. Уже тогда он говорил с ней этим раздражающе безмятежным тоном, словно это ему всё равно, а не ей. – Маленькие девочки вечно самых посредственных вещей стесняются. Я всё понимаю.
– Ничего я не стесняюсь! И вовсе мой танец не посредственный! И я не маленькая! – А затем после долгого возмущённого молчания: – Ладно, хорошо, смотрите.
Бубенцы судзу. Дедушкин смех. Вздох Странника, который, как надеялась тогда действительно маленькая Кёко, выражал восторг или хотя бы удовлетворение от её старательных, ещё не слишком ловких шагов. Хижина выла на свирепом ветру, как одичалый волк, и снаружи хрустел снег, которого уже к утру выпало по самые колени. Это Кёко помнила, как и всю остальную поездку на синкай котай, а вот храм в тутовой роще, загнанных и закоченевших лошадей и курящего трубку Странника, сидящего возле ирори и смотрящего на её танец, – нет. Всех трёх дней, которые они провели там, запертые метелью, не сохранилось в памяти Кёко. Там, в кружеве воспоминаний, осталась лишь узкая прореха, которую она доселе даже не замечала. Всё это время она и вправду не помнила целых три дня своей жизни.
Зато помнили все остальные.
Всё это время Странник знал и её, и кто она такая.
– Я не уверен, что хочу этого. – Дедушка вновь заговорил из-за скорлупы неожиданно, когда Кёко уже решила, что видение на том окончилось. – Не уверен, что смогу позволить. Принять решение… трудно. Я рассказывал, что случилось при её рождении. Не желают боги принимать таких оммёдзи.
– И всё-таки приняли, раз она здесь.
– И всё-таки… Ты знаешь, что я сделал ради этого. Мне нужно больше времени. Можешь пока заставить её забыть?
– «Пока» здесь не работает. Либо навек, либо…
– Значит, навек.