– Она и так забудет. Все забывают. Ты и сам меня не признал сначала.

– Нет, нет, я не про твоё лицо, я про саму встречу. Всё, что случилось с ней в поездке, включая эту метель и… Ох, милая Нана ведь не затаит на нас обиду?

Тишина показалась Кёко звонче, чем связка мон, которую она однажды рассыпала посреди городской площади. Ответ Странника тоже был громким:

– Да будет так. Пусть юная госпожа растёт крепкой и счастливой.

– Ха, с этим проблем не будет! А я подарю тебе один красивый меч взамен, хочешь?

– Не хочу.

– Ты хочешь.

– Не хочу.

– Ты не можешь не хотеть такого красивого меча, поверь.

– Я не… Боги, пусть метель поскорее закончится!

И скорлупа разбилась.

Правда, за ней не оказалось ничего стоящего – только эхо того, что Кёко знала уже и так. Плач белокурой девы-чужестранки в розовых цветах с изрезанным осколками лицом. Тонкие нежные пальцы в обесцвеченных белых волосах. Ступки с травами, каморка мастерской, сосуды и лекарства. Поцелуй сухой, горячий и прощальный. Кёко снова потеряла себя где-то в остатках Рен. Её омывало течениями сна и яви с двух сторон – тёплая волна далёкого прошлого и холодная волна реальности, за которую она пыталась ухватиться призрачными пальцами, да всё никак.

«Опять видения?»

Как проблески солнца, с трудом пробивающиеся через водяную гладь, на поверхности которой Кёко бесцельно дрейфовала, они и впрямь снова стали появляться. Волны, что вдруг устремились к ней и накрыли собой, были буйными.

Вот старшая служанка в зелёном кимоно валяет паровые булочки в рисовой муке, прежде чем бросить их на печку. Щёки у неё румяные, прядки взъерошенных волос выбиваются из пучка, и бормочет кому-то: «Коичи-то? Чтобы жалеть сестру? Да брось! Таким людям никого, кроме них самих, не жалко. Тело бедной Рен нашли в реке – торговцу заплатил, чтобы увёз, как такой человек может жалеть кого-то?.. Ой». И вдруг глаза её округляются дико, испуганно, когда она видит в отражении висящих кастрюль силуэт, что стоит за ней в дверях, хотя никого там на самом деле нет. «Что такое, что случилось?» – верещит беременная служанка, подбегает к ней, разбивая посуду, когда старшая служанка заходится таким визгом, что у всех в соседних коридорах закладывает уши. «Дух! Я видела духа!» – кричит она и почему-то тычет пальцем прямо в Кёко. Та ничего сказать ей – объясниться, обидеться, хотя бы открыть рот, – не успевает. Всё вокруг опять меняется.

Теперь госпожа Акане рыдает на футоне, а спустя мгновение визжит прямо как служанка до неё. Она смотрит в упор на Кёко, оказавшуюся вдруг среди бамбуковых, обклеенных талисманами ширм, и повторяет одно и то же: «Прости меня, прости меня! Пощади меня, прошу!» Складывается пополам в догэдза, роняет непричёсанную голову возле золотых ножниц, воткнутых в пол рядом с подносом нетронутой еды. «Прости меня, Рен!» – слышится вслед, но сказать, что она никакая не Рен, Кёко снова не успевает. Место, в котором она находится, меняется ещё раз.