«Говорят, хранительницу Высочайшего ларца заменят!»

«Нет, говорят, её лишат ушей!»

«Нет, говорят, уже лишили – кудряшки теперь не каштановые, а рыжие от крови!»

Кёко всё ещё было дурно, когда она думала о том, могут ли быть эти сплетни правдой. Ещё дурнее становилось от мысли, что Кёко к этому косвенно причастна и что императрица, возможно, собирается разговаривать с ней именно об этом: убедиться, что все доказательства истинны, или же все их опровергнуть. Кёко, несмотря на все её обиды и ещё юношескую, незрелую гордыню, хотелось, чтоб второе. В конце концов, желать, чтобы кто-то признал свои тёмные порывы и принеёс извинения, – одно. Но чтобы этот кто-то потерял всё, начиная от должности при дворе и заканчивая ушами… Это было совсем другое.

В своих гнетущих мыслях она даже забыла спросить у Странника позволения уйти, вспомнила об этом уже на середине коридора, а потому не стала возвращаться. Вперёд Кёко вёл цукумогами – тот самый, с почти отвалившимся крылышком, который больше не мог летать, а потому теперь вечно цеплялся к её одежде и жужжал. Он во дворце уже всё на свете знал, успел вдоль и поперёк его изучить и даже каким-то образом знал, что ждали её отнюдь не в тронном зале, а чуть дальше, в конце коридора, что за ним. Кёко ласково потёрла пальцем красочное личико витражного мотылька, похожее на человеческое, и послушно завернула за ряд каменных фонарей, какие обычно на улице и в храмах ставили, но никак не во дворце. Здесь они границу невидимую обозначали, переступив которую Кёко очутилась перед громоздкими дверьми. Такими же круглыми, как те, что вели в особо важные залы, но из чёрного непроницаемого металла, похожего на застывшую лаву вулкана, на который Кёко смотрела из окна половину прошлой ночи, пока наконец-то не смогла заснуть.

– Не ешь, не пей, не мойся здесь! Ты меня слышишь, девочка?!

Кёко почти подпрыгнула на месте и закрутилась волчком, озираясь на пустой коридор, но никого, как и в прошлые разы, не увидела. Прежде чем она успела закричать что-нибудь в ответ, разозлиться, что коты её снова дурят, или испугаться, круглые двери отворились сами собой, приглашая войти. Тогда из-за них раздался голос уже другой – его Кёко сразу, в отличие от предыдущего, узнала:

– Входи, входи! Закрывай скорее! Иначе вылетят, не поймаем!

Не разбираясь, о чём речь, Кёко сделала, как было велено, ибо велела ей то сама императрица из столпа фарфорового света впереди. Кёко быстро в него нырнула и потянула двери за собой. Те подались намного легче, чем она себе воображала, и сомкнулись с глухим лязгом за мгновение до того, как в узкую щель успел бы просочиться белый хлопковый помпон. Лишь когда этот помпон, натолкнувшись на препятствие, недовольно зачирикал и упорхнул обратно вглубь солнечного зала, Кёко признала в нём шима-энагу – длиннохвостую синицу. Чёрный клювик торчал из пуха, как заноза, и даже крыльев было не разглядеть, настолько крохотными уродились эти птички из далёких северных краёв. Кёко не представляла, что они забыли здесь, но догадывалась: над причёской блаженно улыбающейся императрицы порхала целая стая щебечущих комков, а с деревьев, росших прямо из паркета и исчертивших его корнями, на Кёко смотрели уютные гнёзда из травы и мха.