Бубенцы на кимоно Кёко зазвенели.

«Так это они звенели из-за Мио? И тот ужасный запах, словно смерть в лицо дыхнула… Кайбё, готовая и желающая убивать ради своей госпожи», – поняла Кёко, а потом вспомнила, что сказал Странник: «Умом кошек не понять».

И всё-таки Кёко пыталась. Она бегло осмотрела котов-виновников, сбившихся в одну чёрную тучу за спиной Мио, и заметила, что у каждого чего-то да недостаёт: у кого кончиков ушей, у кого целого хвоста… У кота постарше, с седой мордой, и вовсе отсутствовала передняя лапа. Кёко тут же воскресила в памяти, как Лазурь описывал места происшествий, то, что находили вместо жертв.

«Они добровольно с частями тела расставались? – осознала вдруг она. – Чтобы убедить всех в существовании мононоке? И императрицу… Какое же то безрассудство!»

«И какая же великая любовь».

Кёко никогда не видела у людей такого взгляда, как тот, которым коты взирали на свою Джун-сама. Разом весь берег, весь партер, все кошки, стоящие на обломках лож, от самого пухлого комочка до старого кота, покрытого шрамами вдоль тела, тоже преклонили перед ней колени и опустили уши. В этом жесте – их душа, распахнутая и обнажённая, как нижнее платье кимоно и плоть без кожи. Такое людям никогда не заслужить, не выпросить, не ощутить даже – на такую любовь способны лишь животные. Здесь и вправду бессилен ум. Кёко могла лишь предполагать, что чувствует нечто похожее, только когда думала о своей семье.

Императрица сделала пару шагов вперёд, и озеро, вернувшее себе бирюзовый цвет, через зеркало которого шёлковой нитью вился Млечный Путь, заколыхалось в такт.

– Милая Мио, – вздохнула Джун-сама над ней. – Преданная Мио, отважная Мио… Я так благодарна тебе. Такой хранительницы Высочайшего ларца, такой слуги и днём с огнём не сыщешь! – сказала она, и Мио замурлыкала в ответ, прильнула щекой к раскрытой ладони и золотому рукаву утикакэ, который сама пошила, носом потёрлась о ткань и выглядывающие из-под неё пальцы. – Но я не твой хозяин. Понимаешь?

В тоне императрицы – ни ноты упрёка, в её любящем светлом лице – ни намёка на гнев или жалость. Но этого было достаточно, чтобы Мио устыдилась, чего Кёко за ней ни разу не замечала. Нижняя часть спины её задрожала мелко, будто она пыталась вилять хвостом, которого не было. Разноцветные глаза раскрылись широко, приоткрылся острозубый рот, и Мио резко опустила голову, признавая вину, даже если не искренне.

– Не уверена, что понимаю… Разве вы не рады? – промяукала Мио растерянно. – Разве вы не сказали, что вам понравилось?