– Да я ничего не…
– Да я ничего не…
– Тсс! – Костя вдруг замолчал. Потом выключил фонарик. – Слышишь?
– Тсс! – Костя вдруг замолчал. Потом выключил фонарик. – Слышишь?
– Неа.
– Неа.
– Погоди. Вот сейчас.
– Погоди. Вот сейчас.
Тишина расступилась, впуская новые звуки. Это были шаги. Тяжелые и уверенные, будто кто-то хорошо знал, куда идет. Но шаги доносились с лестницы, а она бы не выдержала такой вес.
Тишина расступилась, впуская новые звуки. Это были шаги. Тяжелые и уверенные, будто кто-то хорошо знал, куда идет. Но шаги доносились с лестницы, а она бы не выдержала такой вес.
Точно Лестер.
Точно Лестер.
Но стоило глазам немного привыкнуть к темноте, я увидела: человек передо мной был приземистым и крепким. Спутанные волосы падали ему на лоб и почти закрывали глаза – в полумраке я не могла разглядеть, какого они цвета. Да это было и не важно.
Но стоило глазам немного привыкнуть к темноте, я увидела: человек передо мной был приземистым и крепким. Спутанные волосы падали ему на лоб и почти закрывали глаза – в полумраке я не могла разглядеть, какого они цвета. Да это было и не важно.
– Вера, – произнес он низким голосом, и тут в груди у меня защемило.
– Вера, – произнес он низким голосом, и тут в груди у меня защемило.
Это было в разы хуже невидимых крох печенья от оживленных фантазий. Из меня словно вынули сердце, разрезали пополам и вернули под ребра. Боль была такая оглушительная, что я со стоном согнулась пополам.
Это было в разы хуже невидимых крох печенья от оживленных фантазий. Из меня словно вынули сердце, разрезали пополам и вернули под ребра. Боль была такая оглушительная, что я со стоном согнулась пополам.
– Вера! – Чьи-то мягкие руки легли на спину. Костя. – Ты чего? Кто это?
– Вера! – Чьи-то мягкие руки легли на спину. Костя. – Ты чего? Кто это?