– С ума сошла?! – Я попытался зажать ей рот. – К нам же ментов сейчас вызовут!
– Ах вот чего ты боишься?! – презрительно прошипела она. – Пока его товарищи умирают, пай-мальчик трясётся из-за сраного штрафа! Так пусть весь твой дом знает – я-я-я хочу-у-у в ЛОВЕ-Е-Е-Ц!
– Кара, мать твою за ногу!
У меня уши заложило от её ора. Я хотел заткнуть ей рот рукой, но она стиснула челюсти, как бульдожка, прокусив мне большой палец до крови. Теперь уже я вскрикнул, вырвал руку из её зубов и, матерясь на чём свет стоит, сбегал в коридор за шарфом.
– В ПОДВА-А-АЛ! – надрывалась Кара.
– Прости. Мне придётся, – быстро сказал я и заставил её умолкнуть с помощью импровизированного кляпа, попутно получив ещё пару болезненных укусов.
Кара рвалась так, что, казалось, вот-вот вывихнет запястья. Кара рычала и скулила, как пёс в наморднике, яростно кося на меня налитым кровью глазом. Слёзы, сопли и слюна, смешиваясь, пропитывали шарф у неё во рту, стекали на подушку. Не в силах больше смотреть на это, я выключил свет, сел на стул в углу комнаты, обхватил руками колени и спрятал в них лицо. Я тоже не выдержал и заплакал. Какие же муки доставляет ей Ловец даже на расстоянии, если из-за него Кара теряет человеческий облик? Что, если её психика не выдержала и она
Прошла вечность или две, прежде чем Кара затихла. Сначала дыхание оставалось натужным и булькающим, но постепенно замедлялось, утишалось и, в конце концов, вообще перестало слышаться. Я было вздохнул с облегчением, но тут же подумал: что, если она
– Хочешь чего-нибудь? – спросил я срывающимся шёпотом, нежно погладив её пальцем по щеке.
Она кивнула.
– А кричать не будешь?
Она помотала головой.
Я с трудом развязал скользкий от слюны шарф.
– Чего ты хочешь? Пить? В туалет?
Она едва двигала губами. Я приблизил к ней ухо, но не так близко, чтобы она могла дотянуться до него зубами. Научен горьким опытом.
– Я хочу в Ловец.
– В Ловец нельзя. Что-нибудь ещё?
Она задумалась на долгих полминуты:
– Пить.
Я налил в кружку прохладной воды и выпоил Каре несколько глотков, тут же выступивших на бледном лбу холодным потом.
– Ты меня убиваешь, – еле слышно прошелестела она, – ты же понимаешь, что убиваешь меня прямо сейчас?
– Ничего я не понимаю! Что ещё за глупости! – Я попытался подпустить в голос возмущения, но на середине фразы он сорвался.
Моё сердце будто сжала ледяная рука, дышать стало трудно, губы беспомощно задрожали. Голос Кары был таким, словно уже доносился с того света, а глаза совсем потускнели.
– Я ребят сейчас чувствую. Они тоже умирают, кто не в Ловце, – безжалостно продолжала Кара. – Курт – в тюрьме, Грифон – в больнице, Уна – в больнице. Думаешь, ты меня спас, разрезав те нити? Ты же мне всё равно что вены вскрыл. Оторвал от меня половину и ждёшь, что она дорастёт до целого и сможет сама жить, как у червяка.
– Не… выдумывай… – ответил я, глотая слёзы, – это если бы ты в Ловце осталась, то умерла бы.
– В Ловце мы бы стали бессмертными. Мы бы существовали как его части. И ты мог бы быть со мной. Вечно.
– Но это не жизнь! – в отчаянии возразил я.
– Ну да, прожить полночи в муках и сдохнуть в поту и соплях куда лучше. Тебе виднее. Мне-то насрать в принципе. Будет на твоей совести.
Кара вновь затихла и медленно закрыла глаза. У меня в глазах потемнело от страха и боли за неё. Стыд опустился на голову и плечи тяжёлым гнётом: что, если она права? Что, если я в этот самый момент убиваю ту, которую люблю, из-за своих эгоистичных хотелок? Что, если я палач, тешащий себя ролью спасителя?
– Карочка… Моя неизбежная… Небесная моя, любимая, милая, ну прости, прости, прости… – Ничего не видя от жгучих слёз, я тёрся лбом о её лицо, на ощупь нашёл и стал растирать оледеневшие запястья. Покрывал поцелуями шею, обмирая от страха из-за того, что не чувствовал пульса. Я гладил её по впалым щекам и заострившимся скулам, массировал виски – белые с голубоватыми прожилками, как у мраморной статуи, смочил водой губы и зубы, выглядевшие ужасно,
Она снова попыталась укусить меня, но просто держала палец во рту, не в силах сжать челюсти. Когда я убрал руку, одними губами произнесла «не-на-ви-жу». Я взвыл. Скорчился на краешке кровати, как верный пёс под боком умирающей хозяйки. Положил подбородок ей на плечо и бормотал бессмысленные нежные слова, до звона в ушах вслушиваясь в слабое дыхание и ловя малейшее дрожание сомкнутых ресниц. Словно, пока я вижу признаки жизни, она не оборвётся.
Я не помнил, как закрыл глаза и провалился в сон. Вот я вглядываюсь в лицо Кары и боюсь даже моргать, а вот – просыпаюсь от того, что мне жарко и всё тело затекло. Никакого перехода. Мои руки обнимали её грудную клетку, лицо уткнулось в подмышку, ноги переплелись с её ногами, по-прежнему привязанными к кровати.
Первым делом я вынул изо рта Кары кляп. Ещё не проснувшись толком, она стала чмокать пересохшим ртом и облизывать губы. Потом с трудом разлепила ресницы, повернула голову ко мне.
– Ну это жёсткая херня, конечно, – заявила Кара сорванным голосом, – врагу не пожелаешь.
Следующее предложение состояло исключительно из мата. Я ответил схожим набором междометий. Потом глубокомысленно добавил:
– Я пересрался, конечно… Думал, ты реально умрёшь… М-да…
– М-да, – подтвердила Кара.
Я не удержался и зарифмовал. Кара вдруг посерьёзнела:
– Я тоже была уверена, что реально умру. Хотела только одного – чтобы это случилось побыстрее. Но всё, что я наговорила… не помню, что конкретно, но многие ужасные вещи… моё состояние меня не оправдывает. Я знала, куда бить, чтобы ранить больнее всего, и пользовалась этим. Знай, что всё сказанное мной ночью – неправда.
– Приму к сведению, – сухо ответил я и на всякий случай отвернулся. Мне нестерпимо хотелось придушить её, в объятиях или просто.
– Нет, серьёзно. Ты мне вчера спас жизнь, рассудок и вообще всё, что во мне есть. Я тебя обожаю.
– М-м.
Я потянулся так, что перед глазами искры заплясали, и затёкшие мышцы отозвались болью. Хрустнули суставы плеч и запястий. Напомнили о себе вчерашние порезы.
– Реально, очень люблю.
– Тебе воды принести? – Я старался скрыть дрожь в голосе и одновременно втянуть слёзы обратно в глаза.
– Я уж думала, не предложишь!
Кара растёрла онемевшие запястья и стала пить воду длинными глотками, держа кружку двумя руками, как белка – большой орех. Я внимательно наблюдал за ней. Здесь была и усталость, и растерянность, и тревога, и чувство вины, но присутствия Ловца я больше не чувствовал.
– Я тебя тоже, – неразборчиво проговорил я, вытирая струйку воды с её подбородка.
Узлы на путах, фиксировавших ноги, затянулись так плотно, что их пришлось срезать. Кара спросила, сколько времени, и я с удивлением обнаружил, что уже два часа дня. Странно, что ни мама, ни Док до сих пор не вернулись, но дневной визит Кары будет легче объяснить, чем внезапную ночёвку. Я принял душ и пошёл на кухню готовить завтрак, а она тем временем тоже пошла сполоснуться.
Мысль о том, что нам, возможно, придётся как-то разбираться с аномалией, поймавшей наших друзей, не переставала маячить на краю сознания. Но я пока гнал её прочь, решив, что для начала нам главное – восстановиться и набраться сил. К тому же на кухне родной квартиры, в которой я мог бы ориентироваться с закрытыми глазами, все наши сюрреалистические злоключения казались не более чем страшным сном. Вокруг всё такое привычное, бытовое, в окно, не напрягаясь, светил пасмурный весенний день, Кара в ванной шумела водой, бекон шкварчал в микроволновке.
– Что готовишь? – спросила Кара, пришлёпав босиком на кухню.
На ней снова была моя футболка, доходившая до середины бедра, а мокрые волосы торчали во все стороны.
– Бутерброды и кофе. Пойдёт?
– Да я бы сейчас что угодно сожрала. А что у вас тут за джунгли? – Она обвела рукой подоконник.
– Мама коллекционирует редкие цветы, особенно орхидеи.
– Красиво. У нас бы оболтусы всю коллекцию в два счёта распотрошили. Шпала раньше пыталась собирать наклейки, до сих пор находит их время от времени в самых неожиданных местах.
– Чем она вообще увлекается, Шпала твоя?
– Сейчас она почти ничего мне не рассказывает, так что, помимо сериалов, ни о чём не знаю. Раньше хотела к нам в группу, даже песню сочинила… Но, во‑первых, она далека от нашего стиля, во‑вторых, сам понимаешь, таскаться с пятнадцатилеткой по клубам… Когда я отказала, она очень обиделась, ещё и к Серому ревновала, потому что он реже стал с ней играть. Я тогда ещё переживала, но теперь понимаю, что правильно поступила. Удержала её подальше от Ловца.
– А на чём она играет?
– На фортепиано училась. Если б мы её взяли, выпросила бы у родителей синтезатор. Сейчас забросила.
– Жаль, конечно. Надеюсь, в будущем вы найдёте новые общие интересы и снова сдружитесь. Зато сейчас можно за неё не волноваться.
– Вот и я о том же. Посмотрим, нет ли новостей о Ловце от местных?