Невидимый. Любимый. Мой.

Невидимый. Любимый. Мой.

Пролог

Пролог

У сердца появился господин – безжалостный всадник в белых одеждах. Вселился молча и без объяснений. Въехал, как к себе домой, расседлал коня и уселся в кресле, скрестив длинные ноги. Поднял глаза – и сковал душу. Выдохнул воздух – и спрятал под прозрачным настом неровные трещины жизни.

Холод выстудил слезы, превратив их в алмазные льдинки, разукрасил морозными узорами стёкла, прикоснулся ладонями к телу, обещая спокойствие и забвение.

Холод хотел дать сон, в котором нет ярости и боли, а есть белый мир с пушистым инеем, тихими аллеями, безлюдными улицами, мертвыми городами. Мир, где стынут мысли, впадая в дрёму от чуть слышного звона хрустальных веточек.

На морозном стекле пальцем рисую солнце – неровный круг с лучиками, от которых плачут ледяные цветы – красивые, но мертвые; совершенные, но студёные, как взгляд Холода, что сидит внутри и смотрит на меня с высокомерной усмешкой. Он думает, что победил, не понимая, что уже проиграл.

Плачущие лучики тянутся к сердцу и помогают согреться. Через боль, через тысячи острых иголок приходит тепло, которое может залечить раны. Горячие слёзы смывают белого всадника. Искажаясь злобой, он ломается, тает, исчезая в пульсирующих фонтанах воспоминаний…

Я сижу в пустой комнате, а вижу дом – уютный, родной, любимый. В нём живут полутени и полутона – яркие мазки настоящего и оттенки прошлого. Там запах книг и старины, скрип мебели и шёпот стен, рассказывающих разные истории. Я слышу их и сейчас, когда нет больше дома, где растворилось моё прошлое.

Ложная дорога привела в ловушку и не стала выходом. Мне казалось, я поступаю правильно. Но нет универсально-идеальных догм, одинаково безликих для всех. Чего они стоят, если загоняют в тупик и не дают света?..

Теперь я знаю, что надо слушать себя, а не придерживаться давно заплесневелых правил. Никто не в силах сложить осколки разбитого и размётанного по всему свету маленького человеческого «я». Только ты сам.

Вечная борьба Добра и Зла… В ней много тонких, словно хрупкий весенний лёд, краёв. Что для одного – непреложное Добро, для другого – ужасное Зло. Теперь и это я понимаю.

Стоит ли переделывать, перекраивать, подгонять себя под чужую мерку? Может, надо жить, дышать, наслаждаться и не отталкивать того, что даётся свыше?

Есть только один очень точный барометр – человеческое сердце. Через боль и страдания, ошибаясь и давая сбои, оно знает самый короткий путь к счастью. Лишь наше сердце чувствует, за каким поворотом – взлётная полоса, а где путь в никуда.

Остановитесь. Прислушайтесь. Идите на внутренний зов и не пропустите свой поворот.

Часть 1. Глава 1

Часть 1. Глава 1

Я стала подарком судьбы – поздним ребёнком, которого ждали долго. Сквозь годы, через надежду и горькие разочарования, веру в чудо и черное отчаяние мои родители несли жажду – услышать в доме детский смех.

Не помогали ни лучшие врачи, ни курсы лечения, ни дорогие санатории, ни шарлатаны. Время шло и уносило с собой мечту о малыше с мягкими ямочками на локотках, нежными складочками на пухлых ножках.

В какой-то момент всё сломалось. Походы по клиникам закончились, а в доме поселилась обреченность. Маме тяжело переносила сочувствующие взгляды счастливых, обросших детишками подруг. Потайная дверь в сердце распахнулась и выпустила наружу боль. Мама несла её как крест и заслонялась болью как щитом. Она провалилась в пустоту и увязла, а самые близкие и родные ничего не могли сделать. Мама погружалась в боль всё глубже и возвращалась оттуда всё реже.

Ей было тридцать восемь, когда отец, пытаясь пробить стену отчаяния, решился на авантюрно-дерзкий шаг. Однажды утром, не говоря ни слова, он усадил маму в машину и молча жал на газ. Он увёз её не на курорт, не в санаторий, а маленькую глухую деревушку, коих ещё много в глубинке России.

Убаюканная ворчанием мотора, мама уснула, положив голову на папино плечо. Её разбудил смех.

Мама вышла из машины и замерла. Яркое солнце било в глаза, расцвечивая мир голубым и зеленым. Середина мая цвела тюльпанами, разноцветными гроздьями сирени и терялась в густой траве. Воздух таял во рту, как домашние сливки, плыл над миром тихими волнами, дарил покой, освобождение и блаженство – те чувства, о которых бедная мама забыла давным-давно.

Это был толчок. Пробуждение. Новая точка отсчёта.

На время отпуска отец снял маленький уютный домик, утонувший в бурьяне и диком кустарнике. Дорожка к дому заросла молодым лопухом. Чуть в отдалении виднелся старый, позеленевший от времени сруб деревянного колодца. Утром и вечером папа, скрипя воротком, доставал в помятом ведре воду – самую вкусную, пахнущую чуть-чуть древесной смолой и немного хвоей.

Неказистый снаружи домишко внутри походил на старинные хоромы: пах прохладой, деревом и свежей побелкой, поражал неожиданно высокими потолками и уютной простотой. Русская печь, деревянный стол, самодельная мебель, сделанная пусть не мастером, но крепкой хозяйской рукой. Добротно, незамысловато, естественно, как сама природа.

Крохотную спаленку мама окрестила горницей за первозданную самобытность и предметы старины. На подслеповатых окошках – вязаные крючком ажурные занавески, накрахмаленные до хруста и слегка голубоватые от синьки. На деревянном комоде – пенные салфетки и музыкальная шкатулка, поющая неожиданно звонко и задорно, как волшебный бубенчик. На стенах – старые фотографии большого семейства.

От их лиц и улыбок становилось хорошо на душе. «Я чувствовала себя частью семьи, будто все они – мои родственники, – откровенничала мама. – Они не наблюдали холодно, а словно переживали, сочувствовали, поддерживали. Я часто украдкой проводила пальцами по деревянным рамам, чтобы почувствовать тепло. А оно было, жило в этих застывших мгновениях!».

Полгорницы занимала высокая, широкая, как бескрайнее поле, кровать с никелированными шариками и настоящим лоскутным одеялом. Мама говорила, что никогда не спала так спокойно и никогда ей больше не снились такие счастливые сны, как в этой избе, на просторной кровати с настоящей пуховой периной.

Сразу же за домом, всего в нескольких метрах, шумел лес. Маме нравилось бродить среди деревьев, прикасаясь ладонями к шершавой коре, прислушиваться к шороху листьев, пению птиц и размышлять.

Она утверждала, что зачала меня именно там, под раскидистым столетним дубом, чувствуя, как силы земли проходят сквозь обнажённое тело и помогают сотворить чудо.

Впрочем, тогда она этого не знала, но позже верила, что чувствовала, осязала всем своим разгорячённым телом что-то неизведанное и новое, наполняющее неземным спокойствием весь её ещё ни разу не рожавший организм.

Всё лето она бездельничала, наслаждаясь тишиной и покоем. А папа, словно предчувствуя, что это лето перевернёт всю их жизнь, готовил нехитрые завтраки, обеды и ужины, приносил в дом парное молоко и очень часто отдыхал с мамой на большой кровати в горнице.

Слияние с природой и спокойствие – простое счастье, которое выныривало из пахучих гроздей сирени, падало в ладони утренними росами, звучало квохтаньем курицы, снесшей яйцо, диалогом сельских кумушек и перекличкой звонкоголосых петухов на рассвете.

«Это было похоже на второй медовый месяц», – мечтательно вспоминала мама с сожалением в голосе о безвозвратно ушедших днях.

Через два месяца родители покинули уютный домик, увозя с собой загар, воспоминания и … меня.

Этот отпуск помирил маму с жизнью. Она вернулась домой, к привычным делам и хлопотам, к старому кругу общения и знакомым. Мама с восторгом рассказывала друзьям о прекрасном отдыхе, красоте природы и со смехом жаловалась на аппетит: тихая жизнь вернула ей вкус не только к жизни, но и еде. Старые платья становись теснее, а лицо – счастливее.

Лишь проснувшись однажды утром и почувствовав пульсацию внизу живота, она вдруг поняла: это долгожданный, чудом подаренный ребёнок! Замирая от вспыхнувшей надежды, мама отправилась к врачу, и уже вечером, сияя от счастья, рассказала родным о скором материнстве.

Оставшиеся месяцы беременности они жили с папой, как во сне: каждый день начинался с улыбок и дарил маленькие откровения.

«Это было чудо, – твердила мама, – я порхала, как бабочка, парила птицей, и ни разу за всю беременность не чувствовала себя плохо. Меня не тошнило, не рвало, как других, лицо не обезображивали уродливые пигментные пятна. Наоборот, я цвела. Мне казалось, будто я проглотила солнце, такое большое и тёплое, такое ласковое и нежное… Солнце, что росло во мне, наливалось силой, превращаясь в самый дорогой цветок, бесценный подарок, который хранишь бережно и придерживаешь руками, чтобы всегда, постоянно, каждую минуту чувствовать пульсацию и движение жизни. Это так… так здорово и незабываемо! – мама подбирала слова тщательно и с наслаждением, каждый раз повторялась, но никогда не говорила одинаково. – Однажды ты поймёшь меня, испытаешь эти чувства, когда станешь матерью».

Я появилась на свет 19 февраля – ветреным и вьюжным днём, когда встретились на поле брани Зима с Весной. Февраль огрызался и сыпал снегом, кашлял вихрями и злился шквальным ветром. Март смеялся свысока и смешивал дождь со снежинками, ложился под ноги грязной застывающей на морозе кашей, обдувал неожиданной сыростью, что вязла в глубоких лужах, стянутых стеклянным ледком.