Маме было тридцать девять, и рожалось трудно. За окном зверем метался ветер, колотил в стёкла то дождём, то снегом, нагнетая страх.

В какой-то момент февраль победил и торжественно начал засыпать землю огромными снежными хлопьями, что в свете люминесцентных ламп казались черными.

Корчась от потуг и глядя на чёрный снег за окном, мама ужаснулась. Впервые страх сковал тело и забрался в душу, нашёптывая, что в такую непогоду, когда падает чёрный снег, легко терять нежных розовых младенцев.

Ветер утих и спел колыбельную, снег пушистыми сугробами укутал мир, а я в этот момент огласила его первым криком. И хоть родилась я невзрачной мелкой худышкой, цепко держалась за жизнь крохотными пальчиками, жадно сосала материнскую грудь, портила пелёнки и орала хриплым басом, совсем не похожим на жалкое мяуканье, которое исторгла из груди при рождении.

Я жила и дарила родителям новые ощущения, новые грани счастья. Мне посчастливилось расти в семье, где всегда царили любовь и взаимопонимание, неосознанно впитывая радостные улыбки, нежные руки, ласковые взгляды, душевные разговоры и теплоту.

Долго, очень долго казалось мне, что мир такой и есть – добрый, любящий, как мама и папа.

Но мир не похож на хорошую полноценную семью. Скорее напоминает огромный приют для сирот и коммунальную квартиру одновременно. И в свалке человеческих тел и судеб так трудно найти своё – то единственное и настоящее простое чудо, искры большого костра, который согревает, а не обжигает, даёт еду, тепло, защищённость, драгоценную гармонию сердец, что бьются рядом и постоянно прислушиваются друг к другу…

Много позже я испытала нечто подобное, так и не поняв, как была близка к идеалу отношений, которые существовали между моими родителями.

Часть 1. Глава 2

Часть 1. Глава 2

Я росла тихим, неулыбчивым ребёнком, погружённым в созерцание собственного «я».

– Не от мира сего, – вздыхая, твердила эксцентричная, вечно молодая мамина мама – бабушка Вера, – С ней невозможно сюсюкать! У малышки взгляд не ребёнка, а женщины, и мне, дорогие мои, это совершенно не нравится!

Столь категоричные заявления, однако, не мешали ей любить меня и бессовестно баловать.

Бабуля Вера полумер не знала ни в чём. Если покупала наряды, так без числа, если любила, так от всего сердца.

Постепенно наш дом стал напоминать склад магазина, и никакие увещевания не помогали.

– Неужели я не могу побаловать единственную, долгожданную внучку?! – восклицала она, появляясь на пороге с ворохом пакетов и новых идей.

Яркие платья сменялись разноцветными обложками книг, толстому щенку приходилось мириться с печальным попугаем, а пазлы на тысячи фрагментов по выходным складывала вся семья, включая и саму виновницу вечного фейерверка.

Начиная с трёх лет, своё детство я помню довольно отчётливо и как бы со стороны. Это было время бесконечного калейдоскопа вечно сменяющихся лиц. Я уже хорошо ходила, ещё лучше разговаривала, вызывая восторг всех знакомых своей чуть медлительной, но удивительно чёткой дикцией. Звук «р», тяжело дающийся малышам, казалось, родился со мной.

Я знала наизусть уйму стишков и, размахивая руками, декламировала их перед толпой благоговеющих старушек, приободрённая нескрываемой гордостью во взгляде бабули.

Уже в то время я обожала книги. Они казались мне живыми, тёплыми и необычайно интересными. Я любила вдыхать их запах, водить пальцем по строчкам, напряжённо пытаясь постигнуть тайну букв. Я спрашивала у взрослых значение знаков, и они звучали для меня, как музыка: а, у, в…

В конце концов, буквы обрели смысл и превратились в слова. В четыре года я шокировала папу спросив, что такое уголовный кодекс.

– Где ты услышала эти слова, детка? – спросил, оживляясь, папа.

– Уголовный кодекс, – смущённо помусолила я пальчиком по книге, что лежала на папином столе.

Отец, сверкнув глазами, спросил:

– А ещё?

Запинаясь, по складам я прочла несколько слов.

– Эльвирочка! Наша Маша умеет читать! – гордо прокричал папуля и, разволновавшись, выскочил из кабинета.

Кроткая и ласковая мама раздражалась, когда меня называли Машей. Моё имя стало нешуточным предметом семейных баталий.

Когда я родилась, папа во что бы то ни стало хотел назвать меня Марией, а мама твердила, что имя это устарело.

После многодневных споров с привлечением сторонних сил в лице дипломированного филолога, доцента кафедры зарубежной литературы, а попросту – бабули Веры, скрепя сердце, отец согласился на компромисс. Все выдохнули – и нарекли меня Мариной.

– Красиво, – мечтательно закатывала очи романтичная Вероника Андреевна. – Это имя означает «морская». Хотя, что в ней морского – ума не приложу.

Но, смирившись с паспортными данными, папа как настоящий боец не сдался и потихоньку, когда не слышала мама, называл меня Машей. Это был наш общий, самый большой секрет.

Нет-нет да мама ловила нас с поличным и отчитывала отца как мальчишку, каждый раз мягко напоминая, что ребёнку негоже коверкать имя. Папа кивал головой, показушно каялся, а на следующий день всё возвращалось на круги своя.

В тот раз гроза над папой прошла мимо, потому что сногсшибательная новость затмила даже неприкосновенность моего имени. С той поры меня завалили книгами (чему я была несказанно рада), и к пяти годам я уже довольно сносно читала, водя пальцем по строчкам и шёпотом проговаривая слова.

Больше всех неистовала бабушка. Она не признавала детские книжки, дарила томики классической литературы и – неожиданно – любовные романы.

– Мама! Ну сколько можно! – обречённо отчитывала моя мама безмятежно улыбающуюся бабулю. – Ребёнку рано читать такие книги. Особенно эти, – кивала она в сторону блестящих обложек с изображением томных красоток, заключённых в крепкие мужские объятья.

– Классика, Эльвирочка, вечна! – заявляла Вероника Андреевна и, подняв вверх указательный палец, изрекала веский аргумент: – Пройдёт время, мы все уйдём, а эти шедевры останутся в столетьях, на скрижалях вечности!

– Особенно эти, – косилась мама в сторону страстных дев.

– Время нас рассудит! Ребёнок подрастёт и будет мне благодарен! Да!

Подобные стычки забавляли отца. И, пытаясь успокоить маму, он мягко защищал эксцентричную тёщу:

– Эля, книги как книги, ну что ты, право слово.

Мама сжимала губы и делала каменное лицо, выражая стойкое несогласие с бабушкиным вкусом и папиным заступничеством. Может, эпопея с книгами длилась бы ещё очень долго, но однажды отец уличил маму в преступлении: та украдкой читала оставленные бабушкой романы. Удовлетворённо хмыкнув, он перестал вмешиваться в семейные разборки, находя их забавными и вносящими новые краски в нашу размеренную жизнь.

Нельзя сказать, что меня безбожно баловали. Любящая мягкая мама в воспитании проявляла строгость и не потакала слабостям. После моего рождения она ушла с работы и всю любовь и энергию дарила семье.

Папа мой, уважаемый и известный в городе юрист, возвращаясь с работы, наслаждался тишиной и покоем, которые дарили «его драгоценные женщины», как часто он называл нас.

Я очень любила своих родителей, да и продолжаю любить, хотя папы уже нет на этом свете… Они, такие разные, составляли как бы половинки одного целого.

Мама – хрупкая, изящная, с тонкими пальцами пианистки. Светлая, как солнечный свет, искристая, как пьянящее шампанское. «Натуральная пепельная блондинка», – часто с гордостью подчёркивала неунывающая бабуля. В маминых волосах, что касались плеч и слегка завивались возле тонкой длинной шеи, причудливо переплетались золото и платина.

Голубые с поволокой глаза притягивали мужские взоры и заставляли оборачиваться ей вслед. Она всегда улыбалась. И даже когда хмурилась, чудилось, что улыбка солнечным зайчиком прячется на тонких и красивых устах.

Маме всё давалось легко. Наверное, такова была её натура. Нудную уборку квартиры она превращала в поле битвы, где срочно нуждались в её помощи. Кухня сдавалась без боя и капитулировала под натиском проворных рук. Мама баловала нас «кулинарными излишествами» (так называл отец домашние воздушные торты, печенья, пирожные), вечно что-то придумывала и экспериментировала. Во всём ей сопутствовала удача. Точно так же легко, без нажима, она управляла и моей жизнью.

Папа был совсем другим. Видный мужчина – широкий в кости, с большими руками и ногами. Папина огромная фигура выделялась в любой толпе. «Представительный», – характеризовала его всё та же бабуля с уважением в голосе.

Грива вьющихся серебристых волос над высоким лбом. Огромные шоколадные глаза, что смотрели на мир чуть насмешливо и немного грустно из-под широких, совершенно чёрных бровей. Крупный, с небольшой горбинкой нос завораживал меня с детства. Мысленно я называла его царственным, твёрдо убеждённая, что именно такие носы принадлежали римским императорам.

Крепкий папин подбородок смягчала небольшая ямочка, которая явственно проступала, когда он заразительно смеялся. Папин смех – что-то особенное, громоподобное, полностью и без остатка заполняющее собою пространство.

Мощные пальцы с твёрдыми квадратными, всегда аккуратно подрезанными ногтями, напоминали хорошо отполированные куски дерева.

Большой, до неприличия смуглый папа рядом с миниатюрной изящной мамой казался исполином, гигантом, удравшим от своих собратьев из древности. «Пикантная пара», – вздыхала, хлопая ресницами, мечтательная бабуля.