На воротах нашей семьи я бы начертала девиз: «Любовь и взаимопонимание». Бури и грозы проносились где-то в других пространствах. У нас же всегда грело улыбчивое солнце, а если и набегали тучки, то ненадолго: кратковременные дожди улучшали и укрепляли почву взаимной теплотой и радостью.

Кипящей энергией и ароматом диковинных специй наполняла нашу семейку экстравагантная, обаятельная и неординарная Вероника Андреевна.

Ломая замшелые стандарты, бабуля слыла символом молодости и прогресса. Время, казалось, не властвовало ни над телом, ни над головой этой обаятельной женщины.

Бабуля смело экспериментировала с причёсками, макияжем, нарядами. Она напоминала райскую птичку: яркую, беззаботную, суетливую. И вряд ли кто с первого взгляда определил бы, что за кукольной внешностью и пёстрым гардеробом скрываются цепкий ум и феноменальная память.

Вероника Андреевна, упиваясь, преподавала зарубежную литературу в университете и с благосклонной улыбкой принимала восторженное обожание студентов.

Статус преподавателя высшего учебного заведения никак не влиял на её моральный облик. Бабуля любила мужчин больше, чем свои умопомрачительно-вызывающие наряды. Безбожно флиртуя, она примагничивала к себе взгляды и сердца сильной половины человечества. Представители мужского пола, невзирая на возраст, регалии, наличие бремени в виде семьи, детей, любовниц, падали к её ногам, на какое-то время попадая в поле зрения Вероники Андреевны.

Она не умела останавливаться. Не по бездушию или легкомысленности, а чисто из любви к переменам. Бабуля любила молодых за энергию и непосредственность. Бабуля любила ровесников за способность удивлять и радовать. Бабуля обожала зрелых за мудрость и опыт, красивые манеры и умение ухаживать, как никто другой.

Вероника Андреевна не признавала возрастные ограничения. Мне, совсем крохе, она рассказывала, какой должна быть настоящая женщина: раскованной, без предрассудков, достаточно самовлюблённой и не боящейся экспериментов. Эксперименты – бабушкина страсть, которую она лелеяла и превозносила, за которой шла по жизни и никогда ни о чём не жалела.

Так я и росла, окружённая вниманием, заботой и теплотой, которых с лихвой хватило бы еще на несколько маленьких девочек.

Часто казалось, что, впитывая окружающий мир, я нахожусь немного в стороне, наблюдаю за всем из отдельного, известного только мне места. Порой я ныряла в собственные мысли и выпадала из времени и пространства, о чём-то думала, грезила, витая над облаками собственного сознания. В такие моменты до меня трудно было достучаться. А когда выныривала, ловила встревоженный взгляд мамы, отчего становилось стыдно до слёз, хотя ничего преступного я не совершала.

Меня часто мучили странные, полные предсказаний и недомолвок сны. Нередко, проснувшись, я предугадывала события. Мама пугалась, бабуля Вера восторгалась.

– Марина – ясновидящая! – безапелляционно заявляла она, гордо целуя меня в лоб,– вот увидите, девочку ждёт великое будущее.

Папа снисходительно улыбался. Мама тревожилась и порывалась показать меня врачу.

– Нет, Эля, – твёрдо обрывал мамины страхи отец. – С Машей всё в порядке. Она лишь острее чувствует, осязает и видит этот мир. Прими её такой, какая она есть.

И всё на время успокаивалось. До следующего всплеска моих странностей.

Когда мне исполнилось пять, произошло событие, перевернувшее впоследствии всю мою жизнь.

Это случилось летней душной ночью. Проснувшись, как от толчка, я прошлёпала босыми ногами в комнату родителей и, растолкав маму и папу, прошептала, возбужденно блестя глазами:

– Она приедет сегодня. Старая, но добрая. Да ещё благородная. Надо ей торт испечь.

Я размахивала руками и глотала окончания слов, пытаясь объяснить, что пригрезилось во сне. Мама уложила меня в постель, и я почти мгновенно уснула, успокоенная теплой рукой, что ласково перебирала мои волосы.

Утро ворвалось в дом ярким солнцем и запахом выпечки. Звонок в дверь застал меня в ванной, когда я умывалась и чистила зубы. Толком не вытерев лицо, я выскочила в коридор и решительно щёлкнула замком.

Часть 1. Глава 3

Часть 1. Глава 3

На пороге стояла незнакомка из сна. Высокая, худая, прямая, как палка, она смутно напоминала то, что бабушка Вера называла «истинная леди». Седые волосы туго стянуты тяжёлым узлом на затылке, а умные, проницательные, неожиданно молодые, жгуче-чёрные глаза с интересом оглядывали меня с головы до ног.

Безукоризненно-классическое черное платье. Белый кружевной воротник, сколотый у горла массивной брошью, волнами спадал на плечи. В левой руке – большая сумка.

Незнакомка провела тонкими, аристократическими пальцами по моей тёмной, всклокоченной со сна гриве, и удовлетворённо улыбнулась:

– Истинная Штейн. Вы позволите мне войти, милочка?

Очарованная её властным сочным голосом, я судорожно глотнула слюну с остатками зубной пасты и, отойдя в сторону, впустила в дом величавую даму.

Мама, встревоженная моим долгим отсутствием, выпорхнула из кухни и замерла, удивлённо разглядывая неожиданную гостью.

– Анастасия Штейн, лапушка, – представилась величавая старуха с нескрываемым достоинством, – я тётя вашего мужа и твоего папы, – продолжила она, обращаясь поочередно то к моей матери, то ко мне.

Мама широко улыбнулась и приглашающим жестом указала на гостиную:

– Здравствуйте, а мы вас ждали. Проходите в комнату.

Старуха заинтересованно посмотрела на маму, и та поспешила пояснить:

– Мариночка ещё ночью сказала, что вы приедете.

Поймав её пристальный взгляд, я постаралась поскорее спрятаться за спину матери и, успокоенная тем, что меня не видят, оправдываясь, пробормотала:

– Вы мне приснились. Правда-правда…

Анастасия удовлетворённо рассмеялась, и её смех, так похожий на отцовский, совершенно успокоил меня. Я вышла из-за маминой спины, доверчиво взяла Анастасию за руку и провела в комнату.

Так в нашей жизни появился ещё один член семьи.

Анастасия Штейн оказалась незамужней тётушкой моего папы. Его родители умерли задолго до моего рождения, а о тёте папа почти ничего не знал.

– Ей, наверное, лет сто, – доверительно прошептал он маме, но, поймав её укоризненный взгляд, поспешно добавил:

– Ну, по крайней мере, восемьдесят. Она – старшая сестра моего отца. Я смутно помню её.

Потом он ещё долго и сбивчиво рассказывал что-то «о гордости Штейнов», которая прямо-таки воплотилась в этой чопорной старухе.

Все эти подробности меня волновали мало, за исключением самой «бабушки Штейн», как я мысленно нарекла нашу новую родственницу. От неё веяло стариной и загадочностью, и это очень притягивало.

Мне нравилось наблюдать за ней, изучать тонкое, красивое когда-то лицо. А во дворе своим немногочисленным подругам я с гордостью хвасталась, что чёрные глаза мне достались в наследство от бабушки Штейн.

В считанные дни мы крепко сдружились. Она подкупала прямотой, аристократизмом и тем, что, совсем как папа, звала меня Машей.

– Ты настоящая Штейн, – часто твердила она, с гордостью оглядывая моё смуглое лицо, чёрные глаза и волосы, – в тебе много фамильных черт, и я рада, что перед недалёкой смертью ты согрела моё старое сердце.

Бабушка Штейн на удивление легко сошлась с бабулей Верой, и мы часто эдаким диким трио гуляли по улицам города, совершенно не заботясь о том, что прохожие останавливались, оглядываясь на пожилую женщину, словно вынырнувшую из девятнадцатого века, прогрессивную, эпатажную бабулю Веру и меня, что чёрным худым воронёнком затесалась среди экзотических птиц.

Бабушка Штейн, которую все, включая и меня, с её лёгкой подсказки звали не иначе как Анастасия и всегда на «вы», учила меня грациозной походке, умению писать письма и разговаривать в соответствии с правилами этикета. Эти занятия походили на занимательную игру. И даже за столом я невольно копировала её непринуждённую манеру держать чашку, пользоваться ножом и вилкой, вести светскую беседу.

Анастасия сразу же заметила мои странности, но вела себя при этом совершенно по-своему. Не приходила в состояние тревоги, как мама, не восторгалась, как бабуля, не смотрела на всё спокойно, как папа. Она загадочно улыбалась. И когда мама попыталась осторожно намекнуть, чтобы она не пугалась моих причуд, Анастасия, удивлённо приподняв красивую бровь и всё так же загадочно улыбаясь, протянула:

– Лапушка, о чём вы? У неё это наследственное.

И, захлопнув рот, словно дверцу шкафа, ласково провела пергаментными пальцами по моему лбу, убирая непослушные пряди.

Иногда мы играли в странные игры, правила которых по обоюдному молчаливому согласию, держали в тайне от всех. Анастасия вручала мне предмет, я держала его в руках, прислушиваясь к ощущениям изнутри. У предметов были формы и размеры, цвет, а иногда и запах, но бабушка Штейн просила смотреть иначе, и постепенно я поняла, что от меня хотела добиться странная старуха.

У предметов вырисовывалась оболочка, невидимая глазу и не определяемая на ощупь. И это открытие удивляло, хотя даже тогда я смутно понимала, что чувствовала нечто подобное и раньше, просто никогда не придавала значения. Обрывки сведений складывались в картинку, отпечатки знаний собирались внутри и помогали понять неизвестное.

Позже мы с Анастасией начали играть в «сыщика». Она была вором и прятала «украденные вещи», а я как настоящий следователь пыталась найти спрятанное: закрыв глаза, шарила по комнате только своим обострённым восприятием. Поначалу получалось плохо, а затем всё лучше и лучше: вещи, как и люди, светились. Нужно было только понять, как, а уж отыскать после этого труда особого не составляло.