После «сыщика» мы начали играть в «прятки». Часто, гуляя в скверике, по команде бабушки Штейн я закрывала глаза ладошками и по звуку голоса незнакомого человека пыталась угадать, кто он и чем занимается. После моих угадалок, мы подсаживались к объектам «пряток», и Анастасия, знакомясь, в неспешной беседе выясняла, справилась я с задачей или нет.

Анастасия была строгой и придирчивой учительницей, но никогда не сердилась и не выходила из себя, если я ошибалась. После двух месяцев бесконечных и вечно сменяющих друг друга игр я вдруг обнаружила, что, глядя на человека, могу слой за слоем «раздевать» его: снимать кожу, затем мышцы и заглядывать во все внутренние органы, вплоть до самого скелета. Человеческий организм казался мне сложным, непонятным механизмом. Особенно завораживал ток крови по сосудам. Бабушка Штейн только удовлетворённо кивала головой и говорила:

– Ты быстро учишься, моя девочка, очень быстро. Мне даже не верится, что можно так быстро учиться.

Я многого не понимала. Просто слепо следовала за человеком, которого любила и которому доверяла безгранично. Открытия не пугали и не путали: всё виделось мне лишь игрой, не более.

После последнего откровения прошло несколько дней. Как всегда, по вечерам, мы гуляли по скверику, и однажды Анастасия усадила меня на лавочку и, окинув загадочным взглядом, который, казалось, пронзал насквозь, промолвила:

– Мария, послушай, что я скажу… Тебе всего пять лет, а я уже стара. Очень стара. Возможно, вскоре я ничем не смогу помочь. Наверное, стоило бы немного подождать, пока ты подрастёшь, но, боюсь, не доживу до того дня, когда ты станешь понимать больше. Сейчас ты руководствуешься только чувствами и интуицией. Со временем научишься куда большему, используя ум и интеллект.

В тебе много ещё неоткрытого и непознанного, но не нужно бояться и блокировать развитие способностей. Я хочу подарить многое, и когда-нибудь ты превзойдёшь меня, я знаю. Но ты должна уметь защищать себя от вторжений внутрь своего «я» окружающего мира. Иначе погибнешь. Скоро я уеду, но каждое лето буду приезжать и учить тебя. Ведь ты хочешь этого, не так ли?

Я согласно кивнула головой, боясь перебить бабушку Штейн. Её слова казались мне правильными, но не совсем понятными. Грустно улыбнувшись, Анастасия вновь, как много раз до этого, провела пальцами по моему лбу, тщательно убирая лохматые прядки. От её пальцев веяло теплом и нежностью. Я схватила её руку и прижала к щеке в немом отчаянии:

– Не хочу, чтобы ты уезжала… – прошептала, чувствуя, как непрошеные слёзы хлынут потоком, если скажу ещё хоть слово.

– Ну что ты, милочка, это ведь не навсегда. Я буду писать тебе письма, придумывая новые игры, которые тебе так нравятся. А ты будешь отвечать мне, описывая свои ощущения, мысли, сны, видения. Ведь должен же хоть кто-то относиться к этому серьёзно, а не пугаться или, чего доброго, восторгаться. Это будет только нашей тайной, договорились?

Я прошептала «да», и мы отправились домой. Ещё целую неделю бабушка Штейн учила меня отгораживаться, «строить стенку» – так мы это называли.

«Строить стенку» означало видеть мир глазами папы, мамы и других людей, не проникая вглубь организма. Сразу после того, как я усвоила урок, Анастасия собралась в дорогу. Она приказала отдать меня в сентябре в школу, и папа как молодой солдат, вытянув руки по швам, серьёзно пообещал:

– Слушаюсь, командир.

Последние слова бабушки Штейн были обращены к моей матери:

– Не стригите волосы Марине, пусть растут.

После этого, не глянув больше ни на кого и не позволив себя проводить, Анастасия уехала.

Часть 1. Глава 4

Часть 1. Глава 4

С осени начались школьные будни. Маленькая и невзрачная, я терялась в толпе шумных одноклассников – старшей стае, к которой мне так и не удалось до конца примкнуть.

Премудрости учёбы давались легко, иногда я скучала, но исправно делала домашние задания и отвечала на вопросы учителя.

Пёстрая суета долгожданных школьных перемен меня не прельщала: я любила подолгу смотреть в окно, наблюдая за изменениями в природе.

Наверное, тихий и робкий характер, нежелание выделяться, определили моё одиночество в толпе: за годы учёбы я не приобрела друзей и подруг, общалась со всеми ровно и исключительно в школе.

Одиночество не пугало: мир мой переполнялся информацией, которую я, казалось, черпала из воздуха. Выяснилось, что бабуля Вера наградила меня феноменальной памятью: я схватывала всё на лету, заучивала наизусть целые листы не только стихотворных, но и прозаических произведений, не прилагая никаких особых усилий.

В октябре пришло первое письмо от бабушки Штейн. Послания, написанные чётким, бисерным, почерком, что приходили аккуратно два раза в месяц, были ясными, дружелюбными и совершенно взрослыми. Мне нравились отношения «на равных», и я гордилась этим.

Я обожала вчитываться в витиеватый, причудливый слог, пытаясь дойти до всего самостоятельно. Письма Анастасии бережно хранила в шкатулке, которую подарил мне папа в день моего шестилетия. Сама я писала ей часто, по-детски выплёскивая в письмах мысли, тревоги и мечты.

Так летели годы. Бабушка Штейн приезжала каждое лето, на все каникулы, и мы продолжали наши занятия, о которых так никто и не догадывался.

В десять лет я научилась слышать мысли. Вначале они приходили неясным шёпотом, обрывочно, как эхо. Я вслушивалась до головных болей, пытаясь поймать волну. Это походило на прослушивание старенького сломанного радио, когда писки, помехи, плавание волн мешают поймать хоть что-то, отдалённо похожее на связную мелодию или речь.

Если бы не Анастасия, наверное, я никогда бы не смогла понять, что это и откуда берётся. В какой-то момент мешанина из звуков и шорохов перестала походить на винегрет, и я смогла улавливать мысли отдельных людей. Очень сложно давалось познание граней собственного дара, но у меня был терпеливый наставник.

Постепенно пришло умение не слышать какофонию толпы, а ловить только то, что нужно, или отключаться и не ловить чужие мысли и образы.

– Мозг, – говорила Анастасия, – всего лишь инструмент. Сумей настроить его – и получишь много больше, чем ожидаешь. Мозг не свалка, хотя таковым мы делаем его: храним кучу информации, порой не нужной и неполезной. Представляй, что голова твоя – очень важный и небезразмерный сейф. Тщательно раскладывай по полочкам всё нужное и безжалостно выбрасывай мусор. Пусть самое ценное отпечатывается в ячейках навсегда.

Я слушала бабушку Штейн очень внимательно, но не следовала слепо каждому слову, а со временем научилась спорить и высказывать собственное мнение.

– Но человек не робот? Нельзя же подчинить всё, что приходит с жизненным опытом, жёсткой классификации? – возражала я. – Если выметать «мусор», то не останется место чувствам и эмоциям, дорогим воспоминаниям.

Анастасия улыбалась. Всегда в улыбке её пряталась недосказанность, а в глазах – мудрое понимание.

– Это хорошо, что ты споришь и не принимаешь на веру каждое моё слово. Память и чувства не должны становиться мусором. Потому что только благодаря им мы остаёмся людьми. Слабыми, делающими ошибки. И нет ни рецепта, ни формулы, как стать идеальным.

Подобные беседы будили что-то внутри Анастасии. Она замолкала на полуслове, уходила в себя глубоко-глубоко, куда не было доступа ни мне, ни кому другому. В такие моменты я переставала дышать, потому что одновременно хотелось и не хотелось узнать, что кроется в её памяти, какие секреты и привидения живут в её душе. Но я никогда бы не посмела спросить или залезть без спросу в эти тёмные глубины.

Несмотря на все свои способности, я не стала вундеркиндом, эпохальной гордостью школы. Наверное, потому, что совершенно не стремилась к этому. Маму огорчалась, что, имея тонкий слух, я осталась равнодушной к учёбе в музыкальной школе. Научившись за год довольно бегло играть с листа любые, даже очень сложные произведения, я не захотела совершенствоваться и настояла, чтобы меня не заставляли заканчивать музыкалку.

Музыка стала другом, что приходил на помощь, когда меня одолевали хаотичные мысли. Тогда я садилась за пианино и играла под настроение много-много, пока не выплёскивалась и не успокаивалась.

Я не обладала феноменальной виртуозностью, часто сбивалась с такта, не совсем верно ставила пальцы, но чтение с листа доставляло удовольствие, как путешествие в неизвестную страну, где приходилось срочно учить язык, чтобы понимать окружающих.

В мои двенадцать бабуля Вера настояла, чтобы я попробовала заняться живописью. Но мне, к сожалению, давались только абстрактные картины, которые рисовало моё дикое воображение. Я чутко ловила оттенки, полутени и нюансы, но дальше этого так и не пошло. Бабуля в отчаянии махнула рукой, видя мои страдания. Так закончился мой «живописный период».

В тринадцать лет начался переходный возраст. Я стала расти не по дням, а по часам, обогнав к четырнадцати годам всех девчонок в классе. В тринадцатое лето моей жизни я стала девушкой (так объяснила мне бабушка Штейн появление менструаций), у меня начала расти грудь, но тяга к противоположному полу не спешила приходить, хотя на это грустно намекал постаревший папа. Тем летом я стала ощущать боль любого живого существа, будь то человек или животное. Но и с этим откровением я справилась с помощью Анастасии. Уезжая, она грустно заметила, что я больше не нуждаюсь в её уроках.