– Детка, ты теперь знаешь всё, и даже больше, чем я сама. Ты взрослая и многое понимаешь. Я не умею и половины того, чему научила тебя. Я лишь твой поводырь и наставник. Рада, что смогла продержаться долго на этом свете и успела сделать так много.

Начинай учить анатомию человека. Это тебе пригодится. Ты чувствуешь боль, как физическую, так и моральную. Может быть, ты сможешь помогать людям. Вряд ли получится лечить людей: для этого тебе не хватает ни знаний, ни сил. Но поставить правильный диагноз или освободить человека от душевных мук – это тебе по плечу.

В жизни не бывает легких путей. Я уверена: ты выберешь тот, который подскажет сердце. А это самое главное. Больше я не приеду, слишком уж стала старой, но никто не запретит нам, как и прежде, писать друг другу письма. Ты рассказывай обо всём. Многое ещё откроется тебе, но это будут только твои открытия, и ты прекрасно справишься с ними сама.

Бабушка Штейн сдержала слово и больше не приезжала. Долгие годы нас связывала переписка. Много раз я порывалась приехать к ней в гости, но упрямая старуха запрещала навещать себя. Видимо, у неё на это были свои причины.

Мне иногда казалось, что она преднамеренно избегает всяческих встреч, словно пытаясь отгородиться от всего, что так дорого ей. В сущности, она как была, так и оставалась для меня человеком, полным загадок и тайн.

Когда мне исполнилось пятнадцать, очень сильно заболела бабуля Вера. Буквально за полгода она истаяла и из пышной, цветущей женщины превратилась в дряхлую облинявшую старушку. Во время болезни, сильно подорвавшей её духовные и жизненные силы, она вдруг стала молиться Богу и вступила в какую-то религиозную секту.

Лечиться бабуля отказывалась категорически, считая врачей шарлатанами. Да и прогноз был суровым и неутешительным. Оставалось надеяться только на чудо.

Не знаю, что помогло ей выжить: то ли безграничная вера, то ли мои способности. Дни и ночи я проводила возле её постели, пытаясь хоть как-то помочь. Я помнила слова Анастасии, что вряд ли смогу лечить людей, но отчаяние толкнуло меня на риск.

Я видела опухоль в желудке бабули и интуитивно пыталась отделить её, уничтожить. Не хватало ни опыта, ни навыков, но я не могла больше ни о чём думать, кроме как о безобразном наросте, что являлся даже во сне. Это походило на помешательство, когда все мысли и желания направлены в одну точку. Я хотела, чтобы бабуля жила, а потому пыталась сделать всё, что могла. И делала даже то, что не умела.

Однажды, после ещё одной отчаянной попытки, я почувствовала себя плохо. Меня вырвало прямо возле кровати бабули, и я без сил рухнула на пол. Казалось, что по мне проехал трактор. Упал небосвод и придавил. Не хотелось шевелиться, поэтому я лежала на полу, распластанная и беспомощная.

Сколько прошло времени – не знаю: когда очухалась и поднялась на ноги, в комнате разливались сумерки и тишина. Вдруг почудилось, что бабушка умерла. Я посмотрела и замерла от испуга: бабуля выглядела спокойной и умиротворённой. Бледные руки покоились на груди, отчего она ещё больше смахивала на покойницу. Сердце моё грохотало так, что его толчки я чувствовала и в горле, и в ушах. И даже когда поняла, что бабушка просто спит, ещё долго не могла успокоиться.

Закрыв глаза, я положила дрожащие ладони на бабулино тело. С губ сорвался возглас удивления, когда поняла, что опухоль уменьшилась. Исчезли щупальца, что уже распространились по организму. Я не верила, что смогла помочь. Мне было пятнадцать. И я была так напугана.

Бабуля очнулась и посмотрела на меня долгим внимательным, совершенно чужим взглядом. Она никогда не была такой серьёзной, спокойной и безучастно холодной.

– Я чувствую себя намного лучше, Марина, – ровно и без эмоций произнесла бабуля, прислушиваясь к себе. А помолчав, твёрдо добавила:

– Мне помог Бог. Да, именно Бог! Я горячо молилась, как учили сёстры, и Бог услышал, помог мне! Это чудо, чудо!

Бабуля Вера говорила горячо, и глаза её наполнялись лихорадочным блеском. Я не знала эту женщину. Она совсем не походила на мою весёлую бабушку-фонтан, что шагала по жизни легко, оставляя за собою шлейф вечного праздника.

– Ну, конечно, бабуля, это чудо, – покорно согласилась я. – Ты выздоровеешь, вот увидишь.

Слова выскакивали из меня без запинки, и я чувствовала облегчение.

Ещё какое-то время я жила у бабули Веры и не отходила от неё часами (благо, длились летние каникулы). С каждым днём опухоль становилась всё меньше и меньше.

Как только бабуля смогла встать на ноги, она тут же рухнула на колени, вознося благодарственные молитвы. Вскоре опухоль исчезла совсем, а в доме появились чужие люди с пугающим фанатичным светом в глазах.

Это были и дряхлые старушенции, и совсем молодые люди. Они вызывали ужас речами о конце света и новом пришествии Господа на землю. Они завывали о муках, которые ждут грешников, и скрежетали о загробной жизни.

Бабуля, моя современная и эксцентричная бабуля Вера, что и дня не могла прожить без какой-нибудь сногсшибательной выходки, в один день полностью обновила свой пёстрый гардероб на тусклые, ничего не выражающие тряпки, выбросила в мусор косметику и парфюмерию, разорвала отношения с друзьями и зажила аскетической жизнью.

Книги из домашней библиотеки она передала в университетскую, сама же довольствовалась Библией и религиозными изданиями. В её доме поселились холод, серость, пустота и неуютность.

Бабуля стала чужой, отстранённой и непонятной старой женщиной, что полностью отдалилась от семьи, редко заходила в гости, да и то чаще для того, чтобы, как она выражалась, «направить непрозревших на путь истинный».

Больше всех её нападкам подвергалась я: бабуля вдруг увидела в моих странностях «печать дьявола» и призывала меня «очиститься от грехов и покаяться».

Однажды, когда бабулины слова довели меня до слёз, отец решительно выгнал её из нашего дома. Мама долго переживала, пыталась переубедить старуху воспоминаниями и рассказами, какой она была раньше. Но Вероника Андреевна ничего не хотела слышать. Считала, что в ней сидел бес, она понесла наказание, раскаялась и больше ничего не хочет ни помнить, ни знать о прошлой грешной жизни. В конце концов, мама сдалась.

Никто не догадывался, что в глубине души я безмерно страдала, уязвлённая и раненая в самое сердце. Иногда, взвешивая все «за» и «против», пытаясь беспристрастно анализировать, смутно понимала, что именно я вылечила бабулю и именно по моей вине она стала такой. Но у меня не было уверенности в правильности своих выводов. И поэтому сомнения ещё долго терзали душу.

В шестнадцать я окончила школу и поступила в университет, твёрдо решив стать психологом. В то время я уже была совершенно зрелой, серьёзной девицей.

Метр семьдесят пять, смуглая, худая и длинноногая. Штейновские жгуче-чёрные глаза с густыми ресницами. Изогнутыми, длинными бровями я походила на Анастасию. Волосы, которые не стригли по её же приказу, немного не доходили до мягкого места, немного худощавого, но имеющего вполне женственную форму «сердечком» Я любила носить джинсы и затягивать волосы штейновским узлом «от Анастасии».

Мои способности не тяготили, я воспринимала их как должное, как неотъемлемую часть собственного «я». Подрастая, научилась скрывать свои чувства и настроения. Это окончательно успокоило маму, которая вздохнула облегчённо, радуясь, что её девочка наконец-то стала «нормальной».

Учёба в университете ознаменовалась откровением: на меня обрушилось повышенное внимание со стороны противоположного пола. Юнцы, с просвечивающимися насквозь, как на рентгеновском аппарате, мыслями и желаниями, только смешили меня. Волнение плоти тогда было мне чуждо, и я вежливо отвергала любые попытки ухаживаний, хотя несколько раз ради эксперимента (дань прошлым взглядам бабули Веры) пробовала целоваться с разными парнями.

Поцелуи, так красочно описанные в столь любимых когда-то бабулей любовных романах, совершенно не походили на книжные штампы. Никаких тебе «искр», «жарких волн», «всепоглощающей страсти». Хотя, как и любая девчонка, я мечтала встретить принца своей мечты. Но я не нуждалась в смазливых лицах и идеальных фигурах. Я заглядывала вглубь, а там чаще всего царила пустота.

Летели годы. Я настойчиво училась. Учёба, как и в школе, давалась легко, но к занятиям я относилась серьёзно, потому что психология по-настоящему меня увлекала.

Мои способности с годами не только не уменьшились, а наоборот, приобрели стабильность и некоторую упорядоченность. Если раньше я действовала, поддаваясь порыву, импульсу, то теперь многое обрело определённый порядок и смысл.

Я не лезла, как раньше, в чужие мысли ради интереса. Этические нормы и принципы свели на «нет» желание покопаться в чьей-то голове. Теперь я больше пользовалась развитой наблюдательностью, которая помогала мне глубже узнавать психологию человеческой души.

Со временем я перестала сторониться людей. Отдельный мирок стал узок, и поэтому я открыла для себя радость общения со сверстниками, интересными людьми. У меня появилась подруга, которой я могла довериться, поделиться мыслями. Она понимала меня, между нами возникла близость, которая мне, запечатанной почти всю свою сознательную жизнь в своём личном мире, была в диковинку и одновременно в радость.