Но я знала, что это не так. Где-то глубоко внутри я твёрдо, абсолютно знала: я — не она. Я была кем-то другим, жила в другом времени, и воспоминания об этой жизни должны быть где-то здесь, в моей голове…

Но когда я тянулась к ним, они ускользали. Растворялись. Рассыпались, как песок сквозь пальцы.

Кем я была? Как меня звали? Откуда я пришла? Ничего. Пустота. Только смутное, упрямое ощущение: это не моя жизнь.

Паника накатила снова, тёмная волна, грозящая утянуть на дно.

— Мэри, нюхательные соли. Быстро.

Голос миссис Хэдсон донёсся откуда-то сверху. Чьи-то осторожные руки уложили меня обратно на подушки. А потом под нос сунули что-то резко пахнущее, едкое, и я судорожно вдохнула, закашлялась, и туман в голове немного рассеялся.

— Простите…

Я открыла глаза. Миссис Хэдсон и Мэри склонились надо мной — две пары глаз, полных беспокойства.

— Просто голова очень кружится.

— Это из-за удара, миледи, — мягко сказала экономка. — Доктор Моррис скоро будет здесь. Он осмотрит вас и скажет, что делать.

Доктор. В 1801 году. Без современной медицины, без антибиотиков, без рентгена. С пиявками и кровопусканиями. А если рана на голове воспалится? А если начнётся заражение?

Я сглотнула, отгоняя новую волну паники.

Нет. Не сейчас. Одно за другим. Сначала пережить эту ночь. Потом следующий день. А может быть, я просто проснусь, и всё это окажется кошмаром. Долгим, ярким, невыносимо реалистичным. Но всё-таки кошмаром.

Глава 2

Глава 2

Голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно пробивающиеся сквозь толщу воды. Я не сразу поняла, что уже не сплю, сознание возвращалось медленно, неохотно, цепляясь за спасительную пустоту забытья.

— … положение серьёзное, лорд Роксбери. Ваша супруга родилась в рубашке. Удар головой вызвал сильное сотрясение, но череп цел. А вот нога…

Я затаила дыхание, не шевелясь, инстинктивно понимая, что должна услышать этот разговор до конца. Веки оставались сомкнутыми, тело неподвижным. Только сердце предательски ускорило ритм.

— Она будет ходить?

Второй мужчина говорил без тени беспокойства, только плохо скрытое раздражение, словно речь шла о сломавшейся мебели, а не о живом человеке. Я не знала этот голос. Совершенно не знала. Но тело отреагировало раньше разума: мышцы напряглись, дыхание сбилось, по спине пробежал холодок. Животный страх, записанный в каждой клетке этого чужого тела.

— Будет, если проявит терпение, — ответил врач. — Я прощупал голень. Вам повезло, милорд. Большеберцовая кость цела, сломана лишь малоберцовая у самой лодыжки.

— И сколько это займёт?

Скрипнула половица, кто-то из них переступил с ноги на ногу.

— Месяц. Месяц абсолютного покоя, милорд. Кость должна срастись правильно. Если леди Катрин встанет раньше времени, отломки сместятся, и она останется хромой на всю жизнь.

Месяц. Целый месяц, прикованная к этой кровати, в этом незнакомом теле, в этом невозможном времени. Месяц, не зная, реален ли этот кошмар или я просто схожу с ума.

— Месяц? — муж фыркнул, и я услышала глухой звук, будто он сжал перчатки в кулаке. — Целый месяц она будет лежать бревном? Бедняжка совсем измучается от скуки.

Слова были правильными, заботливыми. Но тон выдавал всё: холодную досаду, нетерпение, раздражение на помеху в своих планах. И ни капли искреннего сочувствия.

— Это необходимо. Любое неосторожное движение может… — врач осёкся. — Смотрите, она приходит в себя.

Я почувствовала его приближение ещё до того, как услышала шаги. Тяжёлый запах дорогого табака и чего-то ещё, чего-то хищного, опасного, он окутал меня, заставляя сердце сжаться. Медленно, словно нехотя, я открыла глаза.

Надо мной склонился мужчина. Он был красив той холодной, породистой красотой, которую видишь на старинных портретах: высокие скулы, волевой подбородок, безупречно уложенные тёмные волосы, не единого выбившегося локона. Но его серые глаза, светлые, почти прозрачные, смотрели на меня так, словно я была досадным пятном на его безупречном сюртуке. Чем-то, что следовало поскорее оттереть и забыть.

Воспоминания Катрин всплыли сами собой, непрошеные: Колин Сандерс. Мой муж.

Мой муж. Какой абсурд.

— Моя дорогая, — его рука легла мне на плечо, и я с трудом подавила желание отшатнуться. Пальцы были тяжёлыми и горячими даже сквозь ткань ночной сорочки, и тело Катрин помнило эти прикосновения. Помнило, какая боль обычно за ними следовала. — Как ты себя чувствуешь?

— Слабость… — прошептала я, и собственный голос показался чужим, хриплым, надтреснутым, будто я не говорила целую вечность. — И нога болит.

— Доктор Моррис говорит, тебе нужен длительный отдых, — Колин чуть склонил голову, изображая участие. Жест был отрепетированным, идеальным и совершенно пустым. — Я немедленно найму лучшую сиделку. Ты будешь окружена заботой, моя милая.

Его пальцы чуть сжались на моём плече. Не объятие — предупреждение. Молчаливая угроза, понятная только нам двоим.

— Ты ведь будешь послушной пациенткой, Катрин? Не станешь… усложнять нам жизнь?

— Да, — выдохнула я, отводя взгляд к окну, где за неплотно задёрнутыми шторами догорал пасмурный день.

— Вот и умница.

Он выпрямился, и давление на плечо исчезло, но облегчения я не почувствовала, только тупую, ноющую тревогу.

— Благодарю вас, доктор Моррис. Эбот проводит вас. — Колин кивнул в сторону двери, где, очевидно, ждал дворецкий. — Дорогая, прости, дела не ждут.

Дверь закрылась с мягким щелчком, и только тогда я позволила себе выдохнуть. Напряжение отпустило не сразу, сначала расслабились плечи, потом разжались пальцы, стиснувшие простыню. Тело Катрин знало этот ритуал: ждать, пока он уйдёт, и только потом позволить себе дышать.

Я повернула голову к доктору. Пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой стоял у окна, делая вид, что рассматривает что-то за стеклом. Но я видела его отражение и внимательный, цепкий взгляд серых глаз. Он всё понимал. Хороший врач всегда понимает больше, чем говорит вслух.

— Доктор Моррис, — едва слышно проговорила. — Расскажите мне всё. Без прикрас. Насколько всё серьёзно?

Он помедлил, развернулся ко мне, изучая моё лицо с той осторожной внимательностью, с какой опытный врач оценивает пациента.

— Рана на затылке выглядит внушительно, но не опасна, — наконец произнёс он. — Я наложил повязку, заживёт без следа. Синяки на руках и плечах уже желтеют — это хороший знак. Однако перелом требует времени и терпения.

— Доктор, — я собралась с духом, прежде чем продолжить. Если всё это реальность, а с каждой минутой я всё меньше верила в галлюцинацию, мне нужны доказательства. Что-то осязаемое, официальное. — Я хочу, чтобы вы составили документ с перечнем всех моих травм. Подробный. Со всеми деталями.

Его брови дрогнули, едва заметно, но я уловила это движение. Долгая пауза повисла между нами, наполненная лишь тиканьем напольных часов в углу комнаты.

— Вы уверены, миледи?

— Абсолютно.

Ещё мгновение он пристально, оценивающе на меня смотрел. А потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я подготовлю все необходимые бумаги к завтрашнему визиту. А сейчас позвольте закончить процедуры.

Следующий час растянулся и одновременно промелькнул незаметно. Я наблюдала за его действиями с отстранённым любопытством исследователя, попавшего в живой музей. Полотняные бинты, пахнущие чем-то травяным и чистым. Мазь с резким запахом — камфора? полынь? — которую он осторожно наносил на ушибы. Деревянные шины, гладко отполированные от частого использования, обёрнутые мягкой тканью, прежде чем лечь по обе стороны моей голени.

Всё было таким настоящим. Таким детальным. Тёплые пальцы врача, прохлада металлических ножниц, которыми он подрезал бинт, лёгкое жжение, когда он обработал рану на затылке. Если это галлюцинация, то моё подсознание превзошло само себя в проработке деталей.

— Вот и всё, миледи, — доктор Моррис выпрямился, убирая инструменты в потёртый кожаный саквояж. — До завтра. Постарайтесь больше отдыхать. И… — он помедлил у двери, обернувшись, — если вам что-нибудь понадобится, пошлите за мной немедленно. В любое время дня и ночи.

— Благодарю вас, доктор.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Тишина навалилась сразу — густая, плотная, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине. За окном сгущались сумерки, и слуга, я слышала его шаги, бесшумно вошёл, чтобы зажечь свечи, а потом так же бесшумно исчез. Тёплый свет заплясал по стенам, отбрасывая длинные тени.

Катрин Сандерс. 1801 год. Англия.

Я закрыла глаза, пытаясь снова нащупать хоть что-то из своей настоящей жизни. Кем я была? Где жила? Как попала сюда? Память ускользала, как вода сквозь пальцы. Оставалось лишь смутное, упрямое ощущение: я была кем-то другим. Я жила в другом времени. Но все конкретные детали растворились без следа.

Зато воспоминания Катрин стояли перед глазами кристально чётко, словно я и правда прожила каждый из этих дней. Вкус миндального торта на свадьбе — слишком сладкий, почти приторный. Запах фиалковых духов маменьки, когда она обнимала меня в последний раз перед отъездом в дом мужа. Тупая, изматывающая боль сломанного ребра, того, что «лечили» дома, чтобы не вызывать подозрений. Холодный ужас при звуке шагов Колина в коридоре, приближающихся к спальне.