– Он заходил ненадолго, мы поговорили лишь несколько минут, больше он не смог.

Госпожа Тулони тяжело вздохнула.

– Эддарион действительно стал невероятно восприимчив, – продолжила она. – Дар теперь работает, даже если нет зрительного контакта. Даже если человек находится на большом расстоянии. Вообрази, каково это – просто идти по улице, когда испытываешь эмоции десятков людей вокруг. После визита ко мне он уехал к знакомому, который живет в предместьях Астрара. Там ферма и никого вокруг на пару километров.

Омарейл сочувственно кивнула. Ей пока не всегда удавалось контролировать свой дар, что уж говорить о том, что теперь творилось с Эддарионом.

– Именно так. По его словам, он чувствует нас на расстоянии и способен отличить одного от другого.

– Неужели это происходит с каждым эксплетом, на которого влияет другой эксплет? – Принцесса слегка нахмурилась. – Или Сова так сильна?

Фрая вздохнула:

– Я тоже об этом думала. Эддарион говорит, что причина в сильном воздействии. Если я просто попытаюсь прочесть тебя, мы вряд ли обретем особые способности. Но Совалия не абы кто, она талантливо использует дар, да к тому же в тот момент сама была в очень мощном эмоциональном состоянии. Все это излилось на Эддариона. Понимаешь, она хотела навредить ему. Отдать всю злость, горечь, ощущение несправедливости, что у нее были.

– Еще один человек, которому она сломала жизнь, – негромко проговорила Омарейл.

– Тут уж, знаешь… – Фрая с сомнением посмотрела на принцессу, – правда в том, что и он был с ней хорош. С самого их знакомства – она еще была совсем молоденькой – только и знал, что ограничивал во всем, пытался воспитать, поучал. Ему не нравилось, как Совалия пользовалась даром, и он надеялся ее изменить.

– Что ж здесь плохого? – спросила Омарейл, с двоякими чувствами вспоминая манеру Даррита читать ей нотации.

– Если человек готов меняться, как я когда-то, то что-то может получиться. А когда он противится всей душой, хоть ты что делай. Но самое-то печальное, что она готова была отдать Эддариону свое сердце, но он сомневался, тянул. Совалия была ему дорога, но он хотел сперва сделать из нее другого человека. Она ж не та женщина, которая будет ждать. Нет, она решила устраивать свою судьбу сама.

Фрая вздохнула:

– Как она его ждала в день свадьбы… думала, явится, отговорит. Но он… не зря его все же Мраморным зовут. Эддарион мне добрый друг, но иногда кажется, что сердце у него из камня.

Омарейл мрачно взглянула в окно. Не хватало еще Сову жалеть!

– Наверное, он знал, что она собой представляет, вот и не спешил, – отозвалась принцесса, борясь с неприятным чувством неопределенности: мир переворачивался, переворачивался, каждый раз встряхивая фигурки, делая черное белым, белое – черным, а в конечном итоге окрашивая все в серые тона.

– Он думает, что знает все лучше других, – с горечью продолжила Фрая. – Что касается эксплетов, может, так и есть. И людские страсти ему понятны, ведь он читает их как книги. Но Совалия – единственная, кого ему так и не удалось разгадать, хотя мне все очевидно и без дара. Если что-то когда-то и могло спасти ее от нее самой, так это Эддарион. Но он не пожелал.

Фрая вдруг печально усмехнулась, и Омарейл вопросительно подняла бровь.

– Я чувствую его у себя в голове. – Женщина прикоснулась к корням огненно-рыжих волос на виске. – Теперь от него не будет никаких секретов. Теперь он будет знать все и про нас. И, может, наконец поймет…

И тут принцесса тоже почувствовала это: будто невесомое облако проникло в ее существо. Ощущение не было новым: она много раз испытывала его раньше, но никогда не обращала внимания. Оно сопровождало Омарейл всю жизнь, и сейчас она заметила его лишь потому, что Фрая обратила внимание.

– Это Мраморный человек так читает наши эмоции? – Омарейл прижала руку к груди, потому что чувствовала чужое присутствие не столько в голове, сколько в сердце, хотя оно едва ощутимо распространялось на все тело.

– Я поняла, что так.

Экипаж остановился. Фрая попросила извозчика дождаться ее возвращения. Омарейл осталась в повозке, через окно она наблюдала, как госпожа Тулони, скользя подолом темно-красного платья по новеньким плитам тротуара, прошла к аккуратному коричневому особняку с двумя белыми эркерами. Темная дверь его выходила прямо на улицу: лишь небольшое крыльцо, обрамленное двумя массивными колоннами, разделяло его и пешеходную дорожку. Тень над входом создавал козырек с чугунным фонарем, впрочем, сентябрьское солнце уже не было таким безжалостным и хотелось скорее греться в его лучах, чем прятаться от них.

Фрая постучала, вскоре в дверях появился мужчина, и Омарейл невольно ахнула. Его волнистые иссиня-черные волосы были уложены в аккуратную прическу, на остром носу волшебным образом держались небольшие очки в тонкой оправе, за ними темные брови вразлет почти сошлись на переносице. Мужчина был недоволен. Не было сомнений, он пытался прогнать Фраю, и принцесса понимала почему. Судя по удивительному сходству одновременно с Дарритом и Даном, это был господин Дольвейн, муж Совы. И сейчас он пытался защитить свою жену, по его мнению, недавно потерявшую ребенка.

Но Фрая, видимо, решила не останавливаться ни перед чем: несколько мгновений – и воинственная поза мужчины изменилась, плечи поникли, он судорожно сглотнул. Затем он вернулся в дом, не закрывая при этом двери.

Наконец, укутанная в черный платок, едва ступая, к незваной гостье вышла Совалия Дольвейн. Было ли то искусным притворством, достигнутым при помощи косметики, но выглядела молодая женщина больной: синяки под глазами, бледные щеки, белее их только губы, руки дрожат, нервно стискивая ткань платка.

Сова оглядела Фраю с ног до головы и, кивнув, предложила чуть отойти от двери. Женщины оказались совсем близко к экипажу, и теперь Омарейл, притаившись за перегородкой повозки, могла слышать их разговор.

– Еще не поздно образумиться, – мягко произнесла госпожа Тулони.

– Что тебе нужно, денег? – резко, невпопад отозвалась Сова.

– Мы можем что-нибудь придумать. Скажем, что ребенок чудом выжил, – горячо зашептала Фрая. – Что его похитили, подменили в колыбели. Ты это не сразу поняла. Скажем, что за него требуют выкуп.

– Зачем ты мучишь меня? Я все решила.

Всю жизнь вынужденная только слышать других, не имея возможности наблюдать за мимикой, видеть жесты, Омарейл отлично умела улавливать эмоции по голосу. Совалия Дольвейн не врала: она сделала свой выбор и не собиралась отступать.

– В день, когда Норт родился, ты была не в себе. Но сейчас у тебя было время подумать. Скажи мне, что ты образумилась. Скажи, что поняла, что наделала, и я помогу все исправить. Мы эксплеты, Совалия, мы заставим всех поверить нам.

– У меня такое ощущение, что я разговариваю с глухой, – жестко ответила Сова.

И в ее голосе не было ни сожаления, ни боли, только злость.

– Я же тебе сказала мгновение назад, что все решила, и мнения своего не переменю. Мы забудем это, как страшный сон, и станем жить так, как я спланировала. А ты – наслаждайся материнством, которое, будем откровенны, тебе уже не светило.

Омарейл испытала новую волну неприязни к этой женщине. Однако в сердце Фраи, очевидно, было больше теплых чувств к госпоже Дольвейн, потому что она продолжила:

– Мне счастья чужим несчастьем не нужно. Ты можешь вести себя бессердечно, но я-то знаю, что сердце у тебя есть. И оно болит. Эддарион это теперь тоже знает.

Повисла небольшая пауза.

– Ты изменила его дар. Теперь он чувствует не только обычных людей, но и эксплетов.

– Так вот что это за дрянь! – воскликнула Сова. – А я думаю, что это за ощущение, будто кто-то во мне копается, как в коробке с письмами! Мерзавец!

Последние слова она выкрикнула с горечью. Омарейл недоуменно посмотрела на стенку повозки, за которой разговаривали женщины. Что так задело Сову?

– Я не знаю, пройдет ли это, – спокойно, тихо произнесла Фрая, – или он будет таким навсегда. Но сейчас он знает, что ты чувствуешь. Он сказал мне. И ему жаль.

– Жаль? Свинья! – После этого восклицания Сова, видимо, осознала, что ведет себя излишне эмоционально, ее могли увидеть в окно родственники, поэтому она зашептала, явственно сдерживая ярость: – Его больше нет в моей жизни и никогда не будет. Это моя семья, и его не касается, что я делаю и как.

– Он вынужден уйти: близкое присутствие людей для него невыносимо, дар усилился настолько, что он читает всех без разбору, – почти так же тихо ответила Фрая.

Сова молчала.

– Ты сделала это с ним. Возможно, он навсегда покинет людей, – продолжила госпожа Тулони.

В ответ снова тишина.

– И тем не менее он сочувствует тебе. И готов помочь, чем сможет, как и я. Несмотря на все то зло, что ты успела причинить, мы желаем вместе с тобой исправить, что еще можно исправить.

– Он делает это сейчас? – задыхаясь, произнесла Сова. – Убирайся! – воскликнула вдруг она. – Ты не имеешь права ковыряться у меня в душе!

– Если ты не одумаешься, он останется с тобой навсегда, – неожиданно холодно произнесла Фрая. – Будет глядеть на твое сердце день и ночь, и ты будешь жить, зная, что он способен заглянуть в твою голову в любой момент. Ты будешь чувствовать, как он приходит к тебе, несмотря на твое желание.

Вновь повисла пауза.