Ситрик слушал, ловя каждое слово.

– И каждой такой птице бог подарил тысячу лет?

– Похоже на то.

– А тебе же сколько? Ты сказал, что много сотен лет. А если уже и в самом деле тысяча? А может быть больше?

– Не знаю, не считал. Сколько живу и практически не вёл исчисления времени, и лишь последние дни, месяцы, годы – руку дам на отсечение, но не вспомню, так как совершенно потерялся – я начал вдруг испытывать слабость, какой не чуял никогда прежде, будто старость сковала меня. Может, доживаю свою последнюю сотню лет. Может, увижу ещё, что станет с Онасканом и что вырастет из тебя, прежде чем уйду.

– Но как же родится следующий после тебя?

– Этого я тоже не знаю, Ситка.

– Но как ты сам тогда стал огненной птицей? Должен же ты это помнить.

Холь вздохнул, погружаясь в воспоминания. Взгляд его стал туманным, печальным. Это было легко понять даже по его птичьим глазам, что не теряли осмысленного взора. Когда Холь говорил, становилось ясно видно, что это именно человек прячется за птицей, пусть и не все чувства его удавалось легко понять.

– Не хотел бы я вспоминать это… Я тогда умер.

– Умер?

– Да. Как человек.

– Тебя убили или ты… состарился?

– Убили. – Голос Холя стал совсем глух.

– Но почему же ты тогда живой? Ветте вселился в твоё тело? Ты не похож на драуга…

– Самому бы мне понять это, Ситка. Хоть я и не глуп, я бы даже сказал, что умён, да только так и не понял, что случилось в тот день, когда меня убили.

Холь опустил голову, чуть мотая клювом. В черепе его шумел, танцуя на ветру, седой песок.

– Я хорошо помню тот момент, когда стал огненной птицей. Я шёл со своим учителем с множеством людей, жил и прятался в пещерах от солдат, которые когда-то подчинялись мне. Но я стал для них в числе первейших из врагов. Был сотником, а стал изгнанником. Тогда же в пустынях, а точнее в оазисе, я почувствовал, что мой учитель погиб. А я разминулся с ним лишь на краткий миг. По-видимому, его нашли и пленили солдаты. На следующий день и меня самого нашли преследователи и, выведя на палящее солнце из укрытия, ударили по голове, ослабленного бросили на камни, а после перерезали глотку. Тело моё оставили в пустыне.

Ситрик затаил дыхание.

– Но ночью я пришёл в себя. Кругом валялись тела, изуродованные ранами и кровавыми подтёками. Я понимал, что и сам был в похожем состоянии. Кровь уже не шла из моей шеи, я почти не чувствовал боли, но рана ещё была свежа, а одежда – вся измазана. Я поднялся, спрятал ту одежду, что была в крови, и, закрывая рукой перерезанную глотку, вернулся в город. Я боялся, что меня узнают и тут же схватят, но этого не произошло. А всё потому, что за ночь мои волосы, прежде чёрные, стали белыми, седыми, как пепел и песок. Мне дали новое имя, и жизнь моя стала иной с тех пор.