Лейв горделиво помахал волчьим хвостом, привязанным к поясу. Это был его охотничий оберег.

– Поеду за вторым. – Лейв почесал слегка пушистый подбородок, сплюнул на снег, совсем как взрослый, и протянул руку Ольгиру.

Тот поднялся сам, отряхиваясь, поправил шапку, натянув её до самых бровей, и направился к своему коню. Воронок уже ждал своего хозяина. На уздечке шуршали красные ленты, казавшиеся каплями крови на вороном живом теле. Пусть и было противно Ольгиру многое домашнее зверьё и скот, но вот Воронка своего он любил пуще брата. Да и осторожный ласковый мерин обычно слушался его беспрекословно.

Ольгир со знанием дела осмотрел Воронка: проверил подпруги, заглянул в седельные сумки, проверяя, что положили слуги. С собой ему выдали немного вяленого мяса, флягу с водой, пару запасных носков и свисток. К седлу же были привязаны верёвка и небольшое одеяльце. Поворчав немного на несметливых служек, Ольгир переложил одеяло в сумку, с трудом уместив его там вместе со всем прочим. Зато не промокнет. Из оружия у него были лук, с два десятка стрел и любимый нож.

Зазвучал рог, и воевода отца, Снорри Дублинский, сегодня ведущий люд на войну со зверем, повелел идти вперёд.

Лейв и прочие мужи умчались далеко рысью, поднимая копытами лошадей снежные искры. Раздавался на многие шаги вокруг звенящий собачий лай. Ольгир осадил молодого коня, развернул и обратился взглядом на Онаскан. Посеревшее дерево стен на насыпях, тесные ограды ближних дворов и ферм, серое небо, серый стелющийся дымок; белые облака и белый снег, ещё не успевший покрыться грязью. Снег так трогательно обнимал чёрную землю, что Ольгиру невольно вспомнились столь же белые руки матери. И её холодные колкие серые глаза, которые удивительно умели любить.

Берегла она единственного сына, как сокровище. Одиннадцать лет не отпускала от сердца. Одиннадцать лет лелеяла и растила нежного, хрупкого, задыхающегося от кашля мальчика с больными блестящими глазами. И он рос, как многолетний цветок, долго, мучительно, в темноте покоев, и ждал ясного дня, чтобы раскрыть свои нежные лепестки навстречу солнечным лучам. Оттого, наверное, и волосы были у него необыкновенного золотого цвета, будто жёлтый бутон полевого цветка.

Не стало матери. Отец схоронил её, построив в мёрзлой земле целую комнату.

Сорок дней прошло, и с тех пор никто не трогал трепетно его золотых волос, не был рядом, когда всё тело и душу разрывал кашель. Он остался один, и никто не мог подступиться к его хрупкому одиночеству, кроме Лейва.

Сорок первый день. Знамёна снова реяли над градом приветливо и яро, а рядом трубил охотничий рог.