– Рабы правили многими землями Селуков, – ответил Като. – Говорят, янычар, Великий визирь Сирма, имеет больше преданных сторонников, чем шах.

– Вот как? – отозвался Абу. – А я слышал, что жена шаха дергает его за ниточки. Свирепая женщина с огненными волосами, которая помогла сокрушить крестейцев.

– Наложница, – прошептала рыжая девушка. – Не жена.

Я ничего о ней не слышала, но какая разница?

– Рабыня, наложница, – сказала я. – Совсем как я. Но я никого не дергаю за ниточки и не отдаю приказы. Это лишь предложение, которое пойдет на пользу всем, я уверена. – Я повернулась к Като: – Силы кагана Пашанга превосходят наши в десять раз. Если оставить хоть один участок стены без присмотра, он захватит всю. Если ты сейчас решишь отказаться от помощи Лучников, все дальнейшее будет на твоей совести. А я позабочусь, чтобы Кярс об этом узнал.

Като вздохнул.

– А если эти этосиане нас предадут? – он мотнул головой в сторону Абу. – Мне придется это расхлебывать?

Я покачала головой:

– Обещаю, если вдруг такое произойдет, я скажу Кярсу, что это моя вина, а не твоя.

– Влюбленные не видят изъянов, – насупился Като. – Все равно обвинят меня, и ты это знаешь. Порой я жалею, что продал себя во дворец. – Он посмотрел на меня: – От вас, Селуков, больше бед, чем прибыли.

Меня впервые назвали Селуком. Я постаралась принять это как должное.

– Ты продал себя? Как человек может добровольно стать рабом?

Я сделала то же самое ради своей миссии.

Като никогда не рассказывал о себе, поэтому сейчас заколебался, почесывая бороду.

– Какое-то время я был воином на службе у султана Химьяра… на том жалком клочке, которым он правил, после того как кровавая чума отравила большую часть нашей земли. У нас было слишком мало урожая и слишком много голодных ртов, и султан ежедневно посылал нас сгонять, обращать в рабство и продавать целые племена – мужчин, женщин и детей. – Он усмехнулся в сторону Абу: – Все это время мы отбивали нападения твоего народа на то немногое, что осталось. Я убил больше лабашцев, чем зубов у меня во рту.

Так вот почему у него до сих пор остался химьярский акцент. Его не поработили в нежном возрасте, как большинство гулямов.

– Я… устал от этого. Оказалось, что настоящий ужас – вовсе не кровавая чума. То, как мы поступали друг с другом после нее, было гораздо хуже. Я хотел большего, а не просто быть частью бесконечного цикла кровопролития и порабощения. Поэтому однажды, устав от всего, я присоединился к каравану тех, кого поработил. – Он заложил руки за голову и откинулся назад. – И представьте – теперь я сижу здесь, самый могущественный человек в величайшем городе мира.