Когда появились черные, сгнившие губы и белые зубы, сложившиеся в ухмылку, Фаразар лишился самообладания. Он уронил ткань и поспешил убрать руку подальше. Взяв ее, он почувствовал, что она ходит свободно, и сразу же с хлюпающим звуком вставил ее в сустав. Она снова выскочила, и ему понадобилось еще три попытки, чтобы примотать ее к телу. Порадовавшись тому, что он лишился обоняния после смерти, Фаразар просто сглотнул комок – несмотря на то, что в его глотке больше никогда не появится слюна.

Нахмурившись, Фаразар взглянул на юг, выискивая скачущую вслед за ним точку. У него всегда было слабое зрение, а после смерти оно стало еще хуже. Из-за марева он не видел ничего, кроме дрожащих красных, желтых и белых полос, а также шипов из соли, похожих на неизвестно откуда взявшиеся сталагмиты. С запада к нему приближалась песчаная буря. Поток песка устремился в небо, заклубился, словно оранжевая волна, которая вот-вот обрушится на землю. Буря мчала через дюны со всей скоростью, которую могли придать ей порывы ветра. У ее основания песок кипел, словно бурный поток, пожирая все на своем пути. Время было на исходе.

Выругавшись, Фаразар выполз на вершину дюны и посмотрел на раскинувшийся за ней город. Мили протянулись между ним и его сияющим домом, но если Фаразар прищуривался, то мог лишь различить башню какой-то тал или тора, здание какого-то банка или палаты – и, конечно, Небесную Иглу, даже шпиль которой был втрое толще любой из башен. Ее мраморные бока сияли в золотистых лучах солнца; она затмевала собой все постройки в радиусе нескольких районов. Просторы были так близко, что Фаразар уже различал прыщи глинобитных домов, купола, минареты, редкие башни и, что самое важное, царапины дорог, выбегающих из Аракса.

Его взгляд проследил за одной из них, которая порой исчезала за дюнами, пока не сливалась с пятном посреди кратера на краю Просторов. Фаразар прикрыл ладонью глаза, словно козырьком, и подался вперед. Структура сияла, словно кусок полированного металла, однако, похоже, была сделана из черного камня. Ее окружала легкая дымка, и уже это вселяло в Фаразара надежду. Судя по всему, это был колодец Никса. Фаразар заулыбался. В отличие от диких фермерских колодцев, ни один колодец Никса в Араксе или на Просторах не пересыхал.

На вершине дюны зашевелился песок, полетел в лицо Фаразару; император отвернулся, скорчив гримасу. Именно тогда он заметил путника.

Человек, повозка, две лошади – и все это движется на юг. До него было около полумили, и он двигался параллельно Фаразару. Он не спешил, но и не медлил. На повозке лежал большой ящик, покрытый зеленым холстом. На его боку красовался герб, который Фаразар не мог как следует разглядеть – и этот же герб, несомненно, был вышит на развевающихся одеждах из белого шелка и на широкополой шляпе. Пока повозка подпрыгивала на ухабах, Фаразар заметил, как блестит золото на груди и руках путешественника. Он либо храбрец, либо олух, если решил надеть такие безделушки, отправляясь в пустыню: на Дюнных равнинах и в Долгих Песках «упыри» были далеко не единственной бандой. Однако человек почему-то держался уверенно, и это встревожило мертвого императора. Фаразар обрадовался, что их пути не пересекутся.