— Буду, — сказал Царевич, — если с Гамаюн все в порядке, я никогда не забуду вашу милость.

— Теперь очередь пса.

Двухголовый подошёл к Глебу — и тот протянул ему лапу. Двухголовый ткнул в неё ножом, и бросил свиток на пол. Глеб наступил на неё своей лапой, и держал её на свитке до тех пор, пока не отпечатались все буквы.

— Пожизненная служба? — рыкнул он, — мне пожизненная служба, а Соловью всего лишь пять лет?

— Ты можешь отказаться, — двухголовый пожал плечами, — никто тебя здесь не держит. Ты не убивал Мелентия, не воровал молодильное яблоко. Ты можешь идти, ничего не подписывая. Но других условий не будет.

— Почему мне пожизненно, а Соловью только пять лет?

— Ты отказываешься?

— Нет.

— Хорошо.

Двухголовый поднял свиток с пола и отнёс к себе за стол. Подписал. И пришёл с новым свитком — ко мне.

— Птица, протяни мне своё крыло.

Меня все ещё сковывала цепь, и протянуть крыло мне было очень сложно. Но я как смогла выпростала вперёд несколько пальцев. И двухголовый запустил мне нож куда то глубоко в перья.

— Жжётся! — он тут же отдёрнул руку, от моего сияющего оперения, — ладно, снимем с тебя цепь. Становись человеком.

И, казалось бы, золотая цепь сидела на мне туго, как влитая. Но стоило двухголовому протянуть к ней руку, как она со звоном упала на пол.

И я тут же стала человеком. Человеком было быть гораздо тяжелее, чем птицей — меня зашатало, и я без сил упала на стул — Вася успел подхватить меня, чтобы я не свалилась ещё и на пол.

— Подписывать будешь?

— Да.

Вася взял мою ладонь, и протянул её двухголовому. Тот сделал маленький надрез на пальце и тут же приложил к ранке свиток.

Буквы, сияя поползли по плотной тёмной бумаге.

«Я… Жар-птица… Буду служить Каролусу… и всем, кого он представляет… десять месяцев и десять дней…»