Я растерянно моргнула.

— Вы… серьезно? Готовы подрабатывать по утрам доброй феей? — Я опомнилась. — Ой. Простите.

Она рассмеялась.

— В добрые феи я не гожусь. Просто я всегда считала, что дамы должны помогать друг другу. Особенно когда нет возможности рассчитывать на помощь мужчин, как в вашем случае. Прошу прощения, если обидела.

— На правду не обижаются.

— Так вы не возражаете, если я напишу прошение за вас?

— Конечно, нет, ваше сиятельство. Как мне…

— Мне будет нетрудно это сделать, поэтому вы ничем не будете мне обязаны. — Она поднялась из-за стола.

— А ваш визит? Что я должна вам за него?

— Это мы обсудим с господином Громовым. Не беспокойтесь.

Я поклонилась ей.

11

11

— Барыня! Барыня, вставайте! — Голос Нюрки пробился сквозь вату сна. — Там постоялец…

Я подскочила на кровати. Что с ним? Умер? Ожил? Превратился в зомби?

— Что постоялец?

Лучина едва развеивала темноту в комнате, но это ни о чем не говорило. Зима на дворе. Могло быть и шесть утра, и шесть вечера.

— Самовар требует! — Нюрка пристроила светец на стол и затеребила передник. — Вышел, встал в дверях кухни и глядит то на меня, то на часы. Я ему, дескать, не извольте беспокоиться, барин, сейчас все сделаю, а он как зыркнет, так у меня сердце в пятки ушло.

Самовар! Завтрак! После вчерашних приключений организм просто выключился и включаться отказался. У меня. Но не у постояльца.

Я сунула ноги в валенки. Подхватила халат. Потом оденусь.

Луша выбралась из своего гнезда, цокнула, с насмешкой глядя на меня.

— Чего хихикаешь, — проворчала я. Ругнулась, не попав в рукав. — Могла бы и разбудить.

— Прощенья прошу, барыня. Вы указаний никаких не дали, — запричитала Нюрка.

— Да я не тебе — Луше!

Девчонка захлопала глазами, кажется, опять решив, что у барыни крыша поехала.

— Белке, — пояснила я. — А ты беги самовар сооруди. Кипятка налей из котла, угли из печи. Живо!

Я скрутила растрепанную косу в гульку, повязала голову платком. Плеснула в лицо водой из кувшина. В зеркало заглядывать не стала, чтобы не испугаться ненароком. Спроважу этого умника, наведу красоту. Спокойно и не торопясь: некуда сегодня торопиться. Денег-то нет.

Я вылетела в коридор. И едва не врезалась в Громова.

Он стоял прямо, будто памятник сам себе, скрестив руки на груди. В том же шелковом халате поверх рубашки, что и в первое утро. Идеально выбрит. Прическа — волосок к волоску. Только лицо отливало бледной зеленью — да и то, может, мне это в свете лучины померещилось.

— Доброе у…

— Я вчера весьма ясно выразил свою просьбу касательно утреннего распорядка, — перебил он меня.

Пожалуй, только подсевший голос напоминал о вчерашнем. Но легкая хрипотца не смягчала тона. Ледяного, надменного тона человека, до глубины души оскорбленного не вовремя поданным чаем.

— Прошу прощения. Я полагала…

— Я плачу вам не за то, что вы полагаете, а за четкое выполнение обязательств, — перебил он. — Я ждал самовар к шести тридцати. Сейчас… — Он демонстративно щелкнул крышкой часов. — Шесть сорок пять, и последние десять минут я провел у двери вашей кухни точно нищий, дожидающийся, пока его накормят из милости.

Ах ты… Сам-то вчера рванул на эту кухню за помощью. А сегодня морду кривишь.

— Вчера княгиня не побрезговала есть то, что вы сегодня обозвали подачкой для нищего, — огрызнулась я.

На его лице заиграли желваки.

— Княгине, я полагаю, не пришлось четверть часа ждать, пока вы соизволите продрать глаза, — процедил Громов.

Интересно, помнит ли он, что было ночью? Почему-то мне показалось, что помнит. Потому и ведет себя как последняя скотина. Как же, его видели беспомощным, спасали, может, даже жалели. Как посмели, чернь! Нужно немедленно восстановить иерархию: он — барин, который платит, я — прислуга.

Почему-то при этой мысли злость прошла.

— Прошу прощения, — повторила я. — Я полагала, что утром вам понадобится отдых.

Постоялец вздернул подбородок.

— Он мне не понадобился, — отрезал он. — По-настоящему сильный дух не обращает внимания на телесную немощь.

Я не удержалась:

— Воля ваша, Петр Алексеевич, но дух без тела годится только на то, чтобы завывать по ночам да греметь цепями. Или двигать мебель, пугая живых. Для всего остального требуется телесная оболочка, о которой все же следует иногда заботиться.

— Именно поэтому я настаиваю на своевременном завтраке, — парировал он. — Телесной оболочке требуется пища земная. Так где самовар?

— Несу! — пискнула Нюрка.

Она появилась в дверях, держа перед собой пузатый агрегат. Я шагнула было к ней, чтобы помочь, но Громов оказался быстрее. Он перехватил самовар за ручки. Развернулся с демонстративной легкостью — и это бы почти удалось, не пошатнись он. Но прежде чем я дернулась поймать, одарил меня взглядом, который должен был заморозить на месте. Окаменевшие плечи, чересчур сильно стиснутые пальцы. Ему было тяжело. Ему было плохо. Но он бы скорее сдох, погребенный под этим самоваром, чем позволил бы мне или девчонке увидеть свою слабость.

— Благодарю, — сообщил он в пространство, прежде чем удалиться по коридору.

— Злющий какой, — прошептала Нюрка. — Как пес цепной.

— Да нет, человек… — задумчиво произнесла я. — Потому и злится.

Я встряхнулась. Некогда пытаться влезть в чужую голову. Дел полно.

— Пойдем отнесем ему завтрак, да и сами поедим.

Когда я вошла в комнату постояльца, он сидел в кресле у окна. Уже одетый, застегнутый на все пуговицы, в тщательно повязанном шейном платке. Будто собирался не завтракать в гордом одиночестве, а на прием к губернатору.

Я поставила перед ним поднос. Исходящая паром каша, янтарная от тыквы и масла. Стопка золотистых плацинд. Чайник с травяным отваром.

— Завтрак, Петр Алексеевич. Без меда, как вы и просили. Подсластите сами, если пожелаете.

— Благодарю, — сухо кивнул он. Но взяться за ложку не торопился. Вместо этого сунул руку за борт сюртука и извлек оттуда здоровенный бумажник.

На стол рядом с тарелкой лег плотный, чуть шершавый на вид белый лист.

Внушительный — почти с половину стандартного офисного листа. В ближней ко мне части красовался герб: лев, сражающийся со змеей. Дальше — вязь закорючек, одни покрупнее, другие помельче. И резкий, размашистый росчерк чернилами.

И что это, интересно? Подорожная? Вексель? Расписка, что он не имеет ко мне претензий? Или, наоборот, что он меня знать не знает?

Громов перехватил мой недоуменный взгляд. Уголок его рта приподнялся в снисходительной усмешке.

— Это государственная ассигнация, Дарья Захаровна, — произнес он медленно, раздельно, словно объяснял дикарке назначение вилки. — Банковский билет достоинством в двадцать пять отрубов. Понимаю, в вашем… кругу привычнее медь да серебро, которые оттягивают карман, но в цивилизованном обществе предпочитают ассигнации.

Он приподнял лист двумя пальцами.

— Возьмите. Это компенсация за ночное беспокойство.

«Беспокойство». Вот, значит, как. Я стиснула задрожавшие пальцы.

Нет, я не ждала горячей благодарности. И, повернись время вспять, ничего бы не изменила.

Но этот тон. Этот жест — будто не деньги мне протягивал, а убирал невесть как оказавшуюся на столе использованную туалетную бумагу. Мне остро захотелось скомкать листок и посоветовать ему засунуть эту плотную, качественную бумагу поглубже. И провернуть пару раз. В качестве рефлексотерапии того места, которым он чаще всего думает.

Я уже почти открыла рот, чтобы выдать сию медицинскую рекомендацию, когда поймала его взгляд.

Цепкий. Внимательный. Напряженный.

Он ждал. Ждал, что я сейчас вспылю, швырну «подачку» и выбегу в слезах, оставив его в гордом одиночестве и с чувством морального превосходства. Или, наоборот, начну ломаться, жеманничать, набивать цену: «Ах, что вы, я спасала вас не ради денег»… А потом, конечно, возьму.

Либо возьму сразу, рассыпавшись в подобострастных благодарностях. Двадцать пять отрубов. Две с половиной коровы, если бумажные деньги здесь стоят столько же, сколько металлические.

В любом случае он купит компенсацию за свою ночную беспомощность. За то, что прибежал за спасением к глупой купеческой дочери.

Я взяла ассигнацию. Сложила вдвое, чтобы вошла в карман фартука.

— Мы в расчете, Петр Алексеевич.

Он моргнул.

— Полагаю, сумма верная, — деловито сказала я. — Вызов доктора — экстренный, ночной тариф — пять отрубов. Услуги посыльных — Нюрка бегала за лекарем, тетка к Северским — еще отруб. Моральный ущерб за испуг девчонки, которую чуть кондратий не хватил, — пять. Восстановление нервной системы тетушки Анисьи, лицезревшей ваше посинение, — еще десять. Итого — двадцать один отруб. Остальное — доплата за срочность и транспортировку вас в ваши покои.

Я выдержала паузу и добавила с легкой улыбкой:

— А мой обморок от магического истощения, так и быть, в счет включать не будем. Бонус постоянному клиенту.

Громов фыркнул, снова принимая высокомерный вид.

— У купеческой дочки не может быть магического истощения. Потому что не может быть магии. Не выдумывайте, чтобы набить себе цену.

Я выдержала его взгляд.

— У дворянки Ветровой есть магия. И вы, Петр Алексеевич, об этом прекрасно знаете.

Он сжал челюсти, но ничего не сказал. Потому что мы оба знали — он видел, как я выгнала со двора муженька. И, что важнее, понял, кто вталкивал в него воздух.

— Всего доброго, Петр Алексеевич, — сказала я, разворачиваясь к выходу.