Уже взявшись за ручку двери, я обернулась.

— И, кстати… Сколько будут стоить ваши уроки грамоты? Теперь, когда я при деньгах, я могу себе позволить расплатиться за них.

В его глазах промелькнуло искреннее возмущение. Предложить дворянину плату за урок, будто семинаристу-недоучке?

— Оставьте ваши капиталы при себе, — прошипел он. — Я обещал, что научу вас грамоте, а дворянское слово, в отличие от купеческого, не продается и не покупается.

— Слово. Но не дела. Все имеет свою цену.

Свою жизнь ты оценил в две с половиной коровы. А свое время?

Конечно же, я не стала говорить это вслух, но постоялец, кажется, прочел это на моем лице. На челюсти заиграли желваки.

— Я не гувернер по найму, Дарья Захаровна. Считайте это чаевыми.

Один-один.

Хотя нет.

Он думал, что унизил меня. Только хорошие чаевые — это показатель хорошей работы. А я получила очень хорошие чаевые — бесплатного репетитора уровня столичного чиновника. И я буду не я, если не вытрясу из этого максимум. Не только грамоту, но и информацию об этом мире — сколько получится.

Если он готов ради спасения своей уязвленной гордости тратить на меня время бесплатно — я не против. И пусть называет это как угодно. В этом раунде я получила деньги и бесплатное обучение. А он — иллюзию превосходства. Два-ноль в мою пользу.

— Благодарю вас за щедрость, — кивнула я. — Я вернусь к восьми за своими чаевыми.

Я закрыла за собой дверь, отсекая возможную колкость напоследок. Нащупала в кармане плотную бумагу ассигнации. Подпрыгнула пару раз — хотелось смеяться, но было нельзя.

Я жива. У меня есть деньги. У меня есть учитель. Конечно, уже сейчас очевидно, что нервы он мне помотает — но не он первый, не он последний. Есть знакомство с княгиней и ее обещание помочь — и пусть я не собираюсь пользоваться этим знакомством, однако и лишним оно не будет.

А жизнь-то налаживается!

Желудок требовательно заурчал, возвращая меня с небес на землю.

— Идем, идем, — прошептала я. — Война войной, а завтрак по расписанию.

На кухне было тепло, аромат каши, казалось, заполнил все помещение. Нюрка сглотнула, старательно отвернулась от чугунка, стоящего на печи. Да мне и самой не особо помог ночной дожор — желудок скручивало от голода так, что хотелось согнуться.

— Чего сидишь, раскладывай кашу по мискам и ставь на стол, — сказала я.

— На сколько человек? — подскочила Нюрка.

— На…

Стоп.

За все время, что я здесь, тетка ни разу со мной не поела. Обиделась? Это такая форма протеста против командований «кулемы»? Или в этой сумасшедшей гонке с домашними делами мы не совпали во времени?

А может, тетка ждет приглашения? Что ж, не переломлюсь.

— Погоди минутку, — сказала я Нюрке.

Дверь теткиной комнаты была закрыта. Я негромко постучала.

— Тетушка Анисья? Спишь?

— Поспишь с вами, — заворчали за дверью. — Топаете как кони, дверями хлопаете. Постояльца рассердили, кулемы…

— Завтрак на столе. Принести тебе кашу в комнату или составишь компанию нам с Нюркой?

За стенкой закряхтели, скрипнула кровать. Дверь отворилась. Тетка вышла, поправляя платок. Лицо ее выражало вековую скорбь рутенского купечества.

— «Принести», — передразнила она. — Я не барыня — в постели есть. Ноги держат покуда, за столом поем.

— Тогда пойдем.

Тетка уселась за стол, но ворчать не перестала.

— Дожили! В кухне едим, будто нищие какие! А ведь какое у твоего батюшки столовое серебро было…

Меня будто кипятком ошпарило.

«Стоял под дверью точно нищий, дожидаясь еды».

Кухня!

Я принимала княгиню на кухне. Усадила за обычный рабочий стол. Теперь понятно, почему она так удивилась.

Нет, я-то привыкла, что кухня в квартире — еще и столовая, а в некоторых планировках — и гостиная. Но здесь, похоже, кухня — техническое помещение. Грязная зона. Сюда господа заходят разве что прислугу отчитать. А я — княгиню за стол. «Угощайтесь, ваше сиятельство».

Господи, стыд-то какой!

Хорошо хоть, княгиня не оскорбилась. Решила, видимо, что на купчих не обижаются.

Надо бы извиниться, но как? Притащиться к ней домой без приглашения и бить челом оземь? Послать записку — так я неграмотная.

Записку я все же пошлю. Как только смогу ее написать. И корзину пряников в придачу.

Пока я мысленно посыпала голову пеплом, тетка взяла плацинду. Придирчиво оглядела ее.

— Это чего?

— Лепешки. С тыквой.

— Вижу, что не кулебяка. Тесто-то какое? Белое?

— Ну да. — Я пододвинула к себе миску с кашей. — Осталось от пирожков для постояльца.

— Оставалось? — взвилась она. — Да ты знаешь, почем нынче крупитчатая мука? Полтора отруба за пуд! Полтора! Это ж разорение — такую муку на простые лепешки переводить, да еще и… — Она покосилась на Нюрку, которая тут же втянула голову в плечи. — … дворовым скармливать. Им и ржаная за счастье, и нам по нынешним временам не зазорно.

Она продолжала ворчать, отправляя в рот кусок за куском (вкусно все-таки!), а я замерла с ложкой в руке.

Вот же оно. Справочник цен. Ходячий, говорящий и очень вредный прайс-лист.

Я ведь собиралась сбегать на рынок до урока, прицениться к ингредиентам. Но проспала. А понимать расклад хотелось бы, чтобы грамотно распорядиться свалившимся на голову капиталом.

— Полтора отруба, говоришь? — переспросила я, отправляя в рот ложку каши. На голодный желудок еда показалась божественной. — Да, поди, не сильно дороже ржаной.

— Много ты понимаешь! Ржаная-то — отруб. На половину дешевле. — Она погрозила пальцем. — На половину! А если с ленивого торжка брать мешок в десять пудов — то и за восемьдесят пять змеек можно сторговать.

— Так нам на троих тех десяти пудов на полжизни хватит. Выводи потом из нее жучка, — подначила ее я.

— На полжизни, ха! Без хлебушка-то ржаного не жизнь, а так, тоска смертная. За полгода съедим, а то и быстрее.

— Да ладно тебе, тоска. Сахаром вон можно жизнь подсластить.

Тетка аж поперхнулась.

— Окстись, девка! Сахар! Ты белены объелась? Два отруба фунт!

Два отруба фунт. Четыреста граммов с небольшим. Пуд это… сорок фунтов.

Восемьдесят отрубов пуд! Постоялец платит четыре отруба в неделю.

Я едва не присвистнула. Если брать стандартные рецепты, где на килограмм теста берется двести-двести пятьдесят граммов сахара, прянички выйдут золотыми.

— Ну тогда меда.

— Про мед забудь. Мед нынче Глашки Стрельцовой весь. Она твоего батюшку на тот свет отправила, а ты ей деньги понесешь? Восемьдесят змеек за каждый фунт?

— Так у нас мед закончился. Княгиня вчера последний с чаем допила.

Тетка пожевала губами.

— Княгине не откажешь, конечно. Значит, все. Про мед забудь. Я этой стерве разве что смолы в пекле не пожалею.

Положим, мне-то со Стрельцовой делить нечего. Однако тридцать два отруба за пуд. Дешевле сахара, но все равно дорого. Если готовить на нем пряники… Конечно, у всех потенциальных конкурентов себестоимость будет примерно та же… но двадцать пять отрубов, которые совсем недавно казались мне большими деньгами, на глазах съеживались.

— Хорошо, подсластить не выйдет, значит, пряностями жизнь сдобрим, — примирительно улыбнулась я. — Корицей там, имбирем…

— Избаловалась ты, девка. Пряности! Корица — пятнадцать рублей фунт, а то и двадцать пять, если с Серендипа. Имбирь сушеный — десятки две.

— Гвоздика? — закинула удочку я.

— Та и вовсе под тридцать пять отрубов за фунт бывает. Это ж в аптеке берут, по золотнику, от хвори или в сбитень капельку для духа. Батюшка твой сам их из Хатая возил вместе с чаем, вот у нас и осталось на кухне. Да только теперь самим каждую змейку считать придется. А тебе — аппетиты свои поумерить.

Я опустила глаза.

— Как скажешь, тетушка.

Получается, у меня под кроватью действительно спрятано целое состояние. Кто бы ни проворонил тот сундучок с пряностями во время обыска, спасибо ему. Он здорово сэкономил мне время на накопление первоначального капитала.

У меня прямо руки зачесались сесть и посчитать. Но пришлось степенно дожевывать кашу и пить травяной чай под аккомпанемент теткиных причитаний о том, что нонеча не то, что давеча.

12

12

— Тетушка, ладно тебе бога гневить, — не выдержала я наконец ее страданий. — Мы сыты. Одеты-обуты. Дрова есть. Даже источник дохода есть. Живы будем — не помрем.

— Сегодня есть, а завтра нет, — проворчала она. — Сколько Петр Лексеич в нашем доме проживет? Решит, что у князей-графьев ему лучше, али дела у него здесь закончатся — и поминай как звали. А нам опять зубы на полку класть.

В чем-то она была права. Столичный ревизор в любой момент может решить, что ему нужно место поприличнее.

— Тетушка, да хватит тебе раньше смерти помирать, — попыталась я ее успокоить. — Когда соберется съезжать, тогда и будешь бояться.

— Свиристелка ты! О будущем надо думать.

Похоже, страх нищеты въелся в тетку куда прочнее, чем пыль в старый половик. Я вздохнула. Вытащила ассигнацию и разгладила ее ладонью на столе.

Нюрка вытянула шею, разглядывая бумажку.

— Беленькая? — вытаращила глаза тетка. — У кого украла, дура! Тебя же на каторге…

— Не украла. Постоялец заплатил за ночные хлопоты.

Прозвучало двусмысленно. Тетка фыркнула.

— За ночные-то хлопоты, он бы, поди, пощедрее был.

— Двадцать пять отрубов — разве мало?

— На два дели. За один серебряный отруб в лавке два билетика возьмут.

Внутри что-то сжалось.

— Это получается двенадцать с полтиной отрубов серебром?

Тетка кивнула.

Обидно. Две с половиной коровы разом превратились в одну и пяток гусей.