— Спасибо, — сказала я.

У меня будет бумага! И чернила!

— Вы очень добры.

— Не обольщайтесь. Больше всего я ценю покой и собственное удобство. Если хозяйка — дура, которую обманывают на рынке и которая подписывает кабальные договоры потому, что не умеет их прочитать, о покое и говорить не приходится. Всего доброго. И не забывайте об обеде.

Выйдя в коридор, я прислонилась спиной к двери. Коленки подкашивались.

— Дашка, где тебя носит! — окрикнул меня голос Анисьи.

— Иду, тетушка.

Она выглянула в коридор и всплеснула руками.

— Вот ты где!

Я подошла ближе, прижимая к груди драгоценную добычу. Письменные принадлежности и договор. Не пожалею змейки и непременно узнаю, что в нем.

Тетка смерила меня взглядом. Наверное, видок у меня был еще тот — лицо горит после обмена любезностями, взгляд отсутствующий, потому что мозг пытается уложить и структурировать новую информацию.

— Ну что? — Тетка заговорщицки понизила голос. — Сладилось у вас?

Я кивнула. Потом еще раз.

Дом — мой. Мой, и ни одна сволочь меня отсюда не выставит!

На лице сама собой расплылась довольная улыбка, и тетка просияла.

— Да неужто за ум взялась!

Я кивнула опять.

— Слава тебе, Господи, — обрадовалась она. — Смирила ты свою гордыню.

— Да какая там гордыня, тетушка, если я не знаю ничего, — вздохнула я.

Глаза у нее округлились.

— А муж твой что же?

Ехидное злорадство, искристое, как пузырьки шампанского, забурлило внутри.

— Муж — объелся груш, — объявила я. Скрутив фигу, ткнула куда-то в пространство. Раздельно, почти по слогам, произнесла: — Вы-ку-сит!

Развод? Я обдумаю это на свежую голову. Как доказать, что его свидетели подкуплены. И как найти своих, которые бы показали, что это Ветров прелюбодействовал, а не я.

— А этот-то тогда каков? — с придыханием поинтересовалась тетка.

Эмоции распирали — хоть с теткой поделиться. Я оглянулась в сторону комнаты постояльца — не ровен час, выглянет в самый неподходящий момент. Понизила голос.

— Одно слово — ревизор. Пока все, что мог, из меня не вытряс — не слез.

Тетка ахнула, прикрыв рот ладонью.

— А ты что?

— Устала как собака, — призналась я. — Вот вроде головой работала, а ноги не держат.

— Ой, Дашка, охальница! — захихикала она. — Головой, скажет тоже!

— Ну а чем еще! — возмутилась я. — Пока сообразишь, как извернуться, мозги вскипят!

Стоит ли рассказывать тетке, что постоялец выспрашивал про отцовские темные делишки? Пожалуй, нет. Она уверена, что зятя оговорили. Может, и правда оговорили. А может, и нет. Мне-то точно никто тайны следствия раскрывать не будет. Был бы хоть какой-то шанс, что мне вернут конфискованное, если я докажу невиновность Дашиного батюшки, стоило бы стараться. Но где это видано, чтобы подобное случалось.

— Ничего. — Тетка похлопала меня по плечу. — Бабья доля такая. Нас мнут, а мы крепчаем.

— Пожалуй, — кивнула я.

— А я тебе говорила: ласковое теля двух маток сосет.

— Что?

До меня наконец дошло, почему у тетки так масляно заблестели глаза. Почему она с таким придыханием понижает голос. И почему так радовалась, что у нас «сладилось». Она решила, что я только что за час и двадцать пять рублей обеспечила нам крышу над головой самым древним женским способом. Я открыла рот, чтобы возмутиться. Чтобы рявкнуть: «Ты сдурела, старая? Мы там буквы писали!» Но представила эту картину.

Суровый, едва живой ревизор, который требует «поставить руку». Я, жалующаяся на то, что «ноги не держат» и «нажим не тот». И тетка, стоящая под дверью и благословляющая этот… педагогический процесс. Камасутра, блин. Поза «Ревизор допрашивает, подозреваемая изворачивается».

Воздух в груди булькнул. Вместо гневной отповеди из горла вырвался сдавленный хрюк. Потом еще один. Я прижала ладонь ко рту, но это не помогло. Смех все же прорвал плотину.

— Тетушка… ты… ой, не могу! — выдавила я.

Ноги подкосились окончательно, и я просто сползла по стене, согнувшись пополам и уткнувшись лбом в коленки. Плечи тряслись. Слезы брызнули из глаз. Я хохотала до икоты, до рези в животе, не в силах остановиться.

— Даша? Да ты чего? — испугалась Анисья. — Ополоумела от счастья, что ли?

От счастья! Господи, держите меня семеро!

Скрипнула дверь.

— Что здесь происходит? — послышался ледяной голос.

Я подняла голову. Громов стоял на пороге своей комнаты, опираясь рукой о косяк. Хмурый, бледный, застегнутый на все пуговицы. Увидев его — такого серьезного, такого важного, — я представила, что именно вообразила про него тетка, и меня накрыло новой волной.

— Петр… Алексеевич… — простонала я, давясь смехом. — Вы… я… мы…

Он перевел взгляд с меня, сидящей на полу в коридоре, на перепуганную тетку, потом снова на меня. Приподнял бровь, явно решая, не вызвать ли доктора еще раз — теперь уже к психической.

— С вами все в порядке? — с опаской уточнил он.

Сил говорить не было. Я просто замахала на него руками — иди, мол, иди отсюда, ради бога, пока я не лопнула.

Громов пожал плечами, всем своим видом показывая, что сумасшествие хозяйки не входит в перечень его интересов, пока завтрак подают вовремя, и захлопнул дверь. Я кое-как, цепляясь за стену, поднялась на ноги.

— Ты чего это? — шепотом спросила тетка.

— Ничего, — всхлипнула я, вытирая слезы. — Нервное. Пойду я… отдышусь. После… урока.

И, все еще подхихикивая, поползла в свою комнату.

14

14

Я прошла на кухню, все еще нервно подхихикивая. Щеки горели. В голове все смешалось: масляный взгляд тетки, обрывки допроса, учиненного Громовым, собственный глупый лепет. Почему мне в голову не пришло сказать — видела, как батюшка и братья писали, вот и запомнила, как перо держать? И про потерю памяти надо было говорить сразу, когда он меня чаем угостил. А то это «тут помню, тут не помню, тут селедку в кружевные манжеты заворачивали» выглядит… да отвратительно выглядит.

Р-ревизор, чтоб его.

Впрочем, нет. Пусть будет здоров и благополучен, и исправно платит за постой — пока я не начну зарабатывать сама.

И хватит о нем.

Я думала, что тетка вернется в свою комнату, но она обнаружилась на кухне. Делала вид, будто перебирает гречку. Оглядела меня с ног до головы, наверное, выискивая подтверждение своим предположениям.

Или проверяя, не чокнулась ли племянница окончательно.

— Ну что, дамы… — Я сняла с гвоздя передник.

— Дамы! — фыркнула Нюрка. Ойкнула, закрыв рот ладошкой. Луша вспрыгнула на лавку, потом к девчонке на плечо. Казалось, белку крайне интересовало, как моют посуду. — Прощенья прошу, барыня, да только какая из меня дама? Одна вы тут дама и есть.

— Скажешь тоже, дама, ржет как кобылица, — проворчала тетка.

Я чуть повысила голос:

— Кобылица не кобылица, а обед постояльцу надо подать по расписанию.

— Оголодал, поди, после таких-то дел, — не унималась она.

— Да, уроки грамоты заставляют мозг расходовать глюкозу… — Я осеклась. — В смысле, от непривычных умственных усилий на людей действительно может жор напасть.

— Уроки, — кивнула тетка. — Грамоты. Умственных усилий требуют.

Я махнула рукой: что я ни скажу, она все равно истолкует как ей удобно.

— Словом, обед нужен. Сытный. А у нас пока к обеду только вчерашний рассольник.

— Вчерашний — самый смак— буркнула тетка, по-прежнему обшаривая меня взглядом.

— Это мы с тобой понимаем. А барин может нос воротить.

Я вынула из «холодильника» под окном чугунок с красным бульоном. Вдохнула сытный запах. Жир замерз на поверхности каплями, но ничего. Разогреем.

— Бульон у нас есть, а к нему сделаем пирожки. С капустой и печенкой.

Нюрка поставила на полку домытый чугунок.

— Я умею пирожки! Меня мамка учила!

— Вот и отлично, — кивнула я. — Выливай грязную воду и приходи. Будешь капусту резать.

Девчонка схватила лохань и выскочила в черную дверь.

Я посмотрела ей вслед.

— Как бы кубарем по лестнице не скатилась.

— Одним ртом меньше будет, — фыркнула тетка. Прежде чем я успела возмутиться, добавила: — Выслуживается, боится, что ты ее погонишь. Так что ты построже с ней.

— Хорошо, тетушка, — не стала спорить я. Не время дискутировать о воспитании прислуги. — Пойдешь отдохнуть?

— Ишь чего! За вами, молодыми, глаз да глаз! Говори, чего мне делать.

— А ты, тетушка, вон вчерашнюю печенку сечкой поруби и со вчерашней же мятой картошкой перемешай.

— Чего ж не порубить.

Вернувшаяся Нюрка схватилась за нож и начала шинковать капусту так рьяно, будто от правильности этого зависела ее жизнь.

Может, и правда думает, что зависит. Если вчера ее выгнали на мороз в мокрой одежде за утопленное белье, почему бы сегодня не выгнать за криво порезанную капусту? Нет, конечно, я никогда так не поступлю, но ей-то откуда это знать?

Значит, что у нас на обед? Рассольник. Бульон с пирожками и калеными яйцами — пусть постоялец сам решает, как ему больше нравится. Гречка с грибами и луком — я сунула горшок в печь. Десерт…

Плацинды съели, кисель не подходит, мешок сахара стоит как чугунный мост. Что бы сообразить? Я еще раз оглядела кухню. От завтрака осталась пшенка с тыквой. А это мысль!

Я вывалила кашу в миску. Разделила три яйца на желтки и белки. Желтки отправила в кашу, начала растирать — тщательно, до однородности.

— Готово, барыня! — доложилась Нюрка.

— Давай капусту в чугунок и в печь, — распорядилась я. — А сама пока… белки взбивать умеешь?

Она растерянно покачала головой.

Я бросила в миску щепотку соли, нашла среди кухонной утвари венчик, на всякий случай обдала его кипятком — чтобы белки по-настоящему взбились, на посуде не должно быть ни капли жира. Показала, что делать.