Он уже вел ее вверх по ступеням — мягко, но неумолимо. Тетка растерянно оглянулась на меня, на Глафиру, открыла рот…

— Ни слова больше, — отрезал доктор. — Ни единого.

Что происходит? Да, тетка несла несусветное, но почему такая спешка? Почему Мудров смотрит на нее так, будто она стоит на краю обрыва?

Ветров скривился. На его лице мелькнуло разочарование — словно у ребенка, у которого отобрали игрушку.

Глафира стояла неподвижно. Бледная, прямая. И смотрела вслед доктору с чем-то похожим на благодарность.

Из коридора вылетела Нюрка с кочергой наперевес. Я мысленно застонала.

— Барыня, что…

— Девушка! — Голос Глафиры был спокоен, будто ничего не произошло. — Помоги доктору. Делай все, что он скажет.

Нюрка глянула на нее, я кивнула, подтверждая слова графини.

— Дарья Захаровна, уделите внимание гостье. Понимаю ваше беспокойство за здоровье тетушки, но вы мне ничем не поможете, — сказал Мудров.

Я обернулась к Стрельцовой. Щеки горели.

— Ваше…

— Вот! — Ветров сокрушенно покачал головой. Но скрыть торжество не мог — сиял как новогодний шар. — Ваше сиятельство, это ужасно, просто ужасно. Прошу прощения за родню моей супруги. Доктор, вы видите! Это безумие! Наследственное безумие. Старухе нипочем даже что за оскорбление благородной…

— Господин Ветров! — Голос Глафиры ударил как хлыст.

— Довольно, — одновременно с ней бросил Мудров сверху.

Ветров осекся на полуслове. Но поздно.

Тетка ахнула. Лицо ее — только что багровое от ярости — стало серым. Землистым. Она обернулась и уставилась на Ветрова расширенными глазами.

— Оскорбление… благородной… — прошептала она.

До нее дошло. До меня — еще нет, но слишком явным был ужас в ее глазах, слишком заметно задрожали руки.

А потом она схватилась за грудь и начала оседать.

— Анисья Ильинична! — Мудров едва успел подхватить ее. — Нюра, помоги!

Я бросилась вверх по лестнице. Тетка грузно обвисла на руках у доктора. Нюрка подскочила с другой стороны, но куда ей, худенькой.

Только бы не скатились по лестнице все вместе!

— Наверх, — скомандовал Мудров. — В комнату. Быстро.

Я подставила плечо под теткину руку. Тяжелая. И еще целый пролет вверх.

— Господин Ветров! — В голосе доктора прозвенел металл. — Вы мужчина или кто? Извольте помочь!

Ветров замешкался внизу. Оглянулся на Глафиру, — та смотрела на него холодно, выжидающе. Отказаться при графине он не посмел. Поднялся, отпихнул меня так, что я сама едва не свалилась с лестницы. Подхватил тетку с другой стороны.

— Пошли, — буркнул Мудров.

Мы двинулись вверх. Ступенька. Еще одна. Тетка хрипло дышала, голова ее моталась из стороны в сторону. Ветров сопел рядом, и вдруг я почувствовала его дыхание у самого уха.

— Сдохнет старуха, — прошептал он. — И ты следом. Обещаю. Думаешь, графиня тебя защитит? Она первая от тебя отвернется.

Кровь бросилась в лицо. Пальцы сами сжались в кулак.

Не сейчас. Не здесь. Тетку донести.

Луша на моем плече вздыбила шерсть и застрекотала — негромко, угрожающе.

— Тише, маленькая, — выдавила я сквозь зубы. — Потом.

Мы втащили тетку в комнату. Мудров кивнул на кровать.

— Сюда. Осторожно.

Он склонился над теткой, распуская завязки ее рубахи.

— Нюра, мой сундучок внизу. Одна нога здесь, другая там. И воды принеси.

Нюрка умчалась.

Ветров отступил от кровати, отряхивая руки — брезгливо, словно прикасался к чему-то грязному.

— Что ж, — протянул он. — Мой долг исполнен. Пожалуй, я…

Он шагнул к двери и чуть в сторону, намереваясь, будто случайно меня толкнуть. В тот же миг серая тень метнулась с моего плеча. Без звука.

Это было страшно. Луша не прыгнула ему на голову, как балаганная обезьянка. Она влетела ему в грудь, вцепилась когтями в дорогое сукно сюртука и рванулась вверх, к горлу. Ветров захрипел, отшатываясь, и попытался сбить зверька рукой. Белка извернулась с неестественной скоростью. Клацнули зубы — не предупреждающе, а всерьез. Ветров взвыл, отдергивая окровавленную руку, и попятился, споткнувшись о ковер.

Луша не преследовала. Она замерла на спинке стула между мной и ним. Выгнула спину дугой, оскалила острые, как иглы, резцы и зашипела — так шипят змеи перед броском. В этом звуке не было ничего от милого лесного грызуна. Чистая, концентрированная угроза.

Ветров, бледный как полотно, прижимал к груди укушенную кисть. В его глазах плескался не гнев — животный ужас. Он смотрел на маленького зверька так, словно перед ним был волк. — Уберите… — просипел он, вжимаясь спиной в косяк. — Она же… она бешеная.

— Дарья Захаровна, — не оборачиваясь, произнес Мудров. Голос его был абсолютно спокоен, но в нем прозвенела сталь. — Ваш питомец нервничает. Успокойте его. А вы, господин Ветров, — вон отсюда. Мне нужен покой для больной. Немедленно.

Ветров дернулся, словно его ударили, перевел взгляд с ледяного профиля доктора на шипящую, готовую к новому прыжку Лушу. Его губы затряслись. — Вы все здесь прокляты, — выдохнул он и, не оглядываясь, вывалился в коридор.Загрохотали шаги по лестнице — быстрые, сбивчивые.

— А это кто еще?

— Постоялец, — донесся снизу ледяной голос. — И человек, который ценит тишину.

— Анатолий Васильевич. — Глафира говорила вроде бы негромко, но я слышала ее даже на другом этаже. — Вы забываетесь. Вы только что чуть не сбили с ног господина статского советника.

Пауза. Долгая. Глафира добавила:

— Я бы на вашем месте извинилась и покинула этот дом.

— Я… — Ветров откашлялся. — Прошу… прощения.

— Дверь за вами, господин Ветров, — отрезал Громов.

Хлопнула входная дверь. Так, что зазвенели стекла.

Луша брезгливо сплюнула и застрекотала.

19

19

— Умница, — прошептала я, гладя белку по спинке.

Мудров, не оборачиваясь, хмыкнул.

Снизу снова донеслись голоса — удивительное дело, я слышала их даже сквозь хриплое дыхание тетки.

— Глафира Андреевна, полагаю, хозяйке сейчас не до гостей. — Ни разу не слышала, чтобы Громов говорил так мягко и вежливо. — Не откажите в любезности — выпейте чаю у меня. Мы с вами не договорили в прошлый раз.

— Петр Алексеевич, я очень виновата…

— Оставим это, Глафира Андреевна. Окажите мне честь.

Тетка открыла глаза, судорожно пытаясь найти меня взглядом, и я тут же забыла и про постояльца, и про графиню.

— Я здесь, тетушка. — Я взяла ее за руку.

— Прости, Дашенька, старую дуру. И себя, и тебя под монастырь…

— Перестань. Сейчас главное — твое здоровье.

Луша спрыгнула на кровать, вскочила тетке на грудь и свернулась клубочком. Мудров покосился на нее, но ничего не сказал. А я вспомнила, как ночью белка жалась к горлу постояльца. Может, не просто так?

Нюрка влетела в комнату с сундучком в руках. Доктор достал оттуда металлическую коробочку, открыл крышку. Внутри обнаружился пергаментный сверток. Доктор плеснул что-то, остро пахнущее спиртом, на марлевую салфетку, протер руки и только тогда начал разворачивать пергамент. Я вытаращила глаза. Стерильная укладка? Здесь? До сих пор я не встречала ничего, что могло бы намекнуть на более-менее развитые представления о гигиене — Нюрке вон пришлось объяснять, почему, приходя с улицы, нужно мыть руки. Что уж говорить об асептике и антисептике!

Пока я пыталась вспомнить, когда они стали общим местом в нашем мире, доктор сказал:

— Я впрысну камфару, чтобы поддержать сердце.

Игла вошла в кожу. Тетка стиснула мои пальцы.

— Все хорошо, тетушка, — сказала я. — Все будет хорошо.

Ненавижу эту фразу. Но что я еще могла сказать? Что сделать кроме того, чтобы мысленно попытаться передать тетке каплю своих сил и здоровья? Я же не врач и никогда им не была.

Мудров отложил шприц, достал другой флакон. Накапал в стакан с водой чего-то темного с резким, тяжелым запахом.

— Нюра, приподними ей голову.

Нюрка подсунула руку тетке под затылок. Мудров осторожно влил ей в рот несколько глотков. Тетка закашлялась, но проглотила.

Я сидела, держала ее за руку и смотрела на Лушу. Рыжий комочек на груди, мерное дыхание… Непростая белка, очень непростая. Кажется, не только дарующая пряники. Если она помогла постояльцу, может, и тетке поможет? Не знаю как, но тетка — вредная, скупая, скандальная — за эти несколько дней стала мне дорога.

Кажется, Ветров прав: я схожу с ума и начинаю сочинять всякие глупости. Придумала тоже — исцеляющая белка!

Потянулись минуты. Тетка дышала — сначала рвано, со всхлипами. Потом ровнее. Еще ровнее. Серый цвет лица постепенно сменялся живым, розоватым. Ушла синева с губ.

Мудров взял ее запястье, считая пульс. Нахмурился. Посчитал еще раз. Брови поползли вверх.

— Удивительно, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — встрепенулась я. — Что-то плохо?

— Напротив. — Он отпустил теткину руку. — Пульс ровный, наполненный. Дыхание спокойное. Я бы сказал… — Он замялся. — Я бы сказал, что кризис миновал. Сейчас она спит и, надеюсь, когда проснется, почувствует себя лучше. Если же нет — пошлите за мной.

Луша подняла голову, зевнула и одним прыжком перебралась обратно ко мне на плечо.

— Нюра, — сказал Мудров. — Останешься здесь, присмотришь за больной. Если проснется — напоишь водой. Вставать не давай, скажи — доктор не велел. Еще скажи, что он не велел волноваться и что он сам будет просить за нее Глафиру Андреевну.

Вот уж про Стрельцову вряд ли стоило…

До меня наконец дошло.

Прилюдное оскорбление дворянки простолюдинкой. В сословном обществе. Это катастрофа. Если Стрельцова решит дать делу ход — что ждет тетку? Суд? Каторга? Плети?