Подождав, пока хлопья станут крупными будто зерненый творог, я сняла патоку с печи и тут же укутала в тряпки и полотенца — все, сколько нашла на кухне. На будущее надо организовать какой-нибудь подогрев, что-то вроде жаровни. Пока постараюсь справиться так. Я сунула в чан трубку от водяного фильтра. Насыпала в емкость самогонного аппарата золы — много, почти половину объема.

Ну, с богом.

Я щедро плеснула уксуса. Зола взбурлила, поползла вверх как вскипевшее молоко. Я поставила на место крышку, придавила гнетом. Теперь тесто — пока зольно-уксусная пена не полезла из щелей.

В фильтре забулькало, вода помутнела. Отлично. Значит, ловит примеси.

Наконец, из мути патоки проявился воздушный пузырь. Лениво всплыл и лопнул.

Нет, так дело не пойдет.

Мне нужно чтобы углекислый газ уходил не в воздух на кухне — здесь его и так хватает. Он должен перемешиваться с патокой. Густо. Равномерно. Потому что химическая реакция происходит там, где соприкасаются частицы различных веществ. А значит мне нужно, чтобы каждая молекула диоксида углерода соприкоснулась с патокой. Превратить один здоровенный пузырь в пену.

В промышленности для этого используют компрессоры, форсунки, мешалки.

У меня нет ничего. Кроме меня самой.

Я встала над ведром. Вытянула руки.

Воздух. Моя магия — воздух. Газ. Вот он — плотный упругий шар в густой среде. Сжать. Раздробить. Будто кусок пенопласта — на такие же мелкие легкие частицы.

Жидкость в чане зашипела.

А теперь перемешать. Вихрь. Закрутить. Подхватить со дна тяжелый известковый осадок чтобы он стал дополнительным сорбентом.

Патока поддалась тяжело, будто я пыталась размешать ложкой бетон. Но все же поддалась. Вязкая жидкость неохотно закружилась.

И вслед за ней закружилась моя голова

Аккуратно. Сейчас мне не нужно никого спасать. Сейчас я забочусь о своем будущем, а раз так — нужно заботиться и о себе. Не давить а направлять — и пусть инерция сделает большую часть дела.

Голова прояснилась, зато захотелось есть. Мозг все же требовал углеводов. Ничего. Сейчас получит. Быстрые. Еще немного…

Сквозь муть начало проступать золото. Янтарное, прозрачное, чистое.

Запах земли исчез. Улетучился вместе с углекислым газом. Остался только теплый, сладкий аромат карамели. Леденца на палочке.

Реакция в чугунке затихала. Шипение становилось тише.

Я отпустила магию. Аккуратно, не бросая, чтобы не расплескать.

Жидкость в ведре стала успокаиваться. Пена осела. В вязком сиропе плавно опускались хлопья.

Я обессиленно оперлась на стол. Ноги дрожали. В животе урчало так, что казалось, слышно на улице. Сейчас.

Дрожащими руками я вытащила из шкафа сахар. Сунула в рот кусочек. Как же кстати оказался щедрый подарок Громова!

Устроившись на другом краю стола, я неторопливо прихлебывала чай и ждала. Мои учителя химии и любой специалист по технике безопасности открутили бы мне голову — проводить химические эксперименты на кухне, недалеко от продуктов, и пить чай прямо в лаборатории, а не в отдельном помещении. Завтра же отмою лавку, протоплю печь в подсобке и перетащу все туда. А сегодня… А сегодня, к счастью, я не работаю ни с чем по-настоящему токсичным.

Я разобрала и вымыла аппарат, сложила все на холстину под лавкой. И, наконец, разрешила себе заглянуть в чан с патокой.

На дне лежал толстый слой серого ила — мел с примесями. А над ним колыхалось жидкое золото.

Получилось?

Я зачерпнула ложкой сироп — осторожно, с самого верха, чтобы не замутить осадок. Любуясь, позволила ему стекать с ложки. Красиво. Я капнула немного на кожу между большим и указательным пальцем. Лизнула.

Чистая, беспримесная сладость, ни следа земли или горечи. Жидкий солнечный свет.

У меня получилось!

Спасибо тебе, дорогой муженек. Твоя ядовитая злоба стала началом моего сладкого будущего.

Я перевела дух. Теперь нужно быстро, пока не остыло окончательно, слить патоку.

Половник за половником перетекал в чистую крынку, пока не остался совсем тонкий слой над осадком. Это в отдельную емкость. Отстоится — соберу что смогу, а гущу сохраню до весны и пущу на удобрение.

Завтра с утра отправлю Нюрку на рынок — пусть купит мешок мела. С доставкой на дом.

А сама займусь пряниками.

С этой мыслью я доплелась до спальни и провалилась в сон.

— Дашка! Дашка, вставай, засоня!

Тетка трясла меня за плечо. Луша возмущенно застрекотала, но тетка не успокоилась.

— Вставай? Это что? Что это, я тебя спрашиваю?

Я продрала глаза. Интересно, сколько времени? Зимой вообще не разберешь, когда вечер, когда ночь, а когда уже утро.

Утро! Постоялец! Самовар!

Я подлетела на кровати.

— Нюрка самовар поставила?

— Какой самовар? Полшестого утра.

Я выдохнула.

— Так чего ты буянишь с утра пораньше?

Тетка, видимо, выспалась и решила, что готова к трудовым и прочим подвигам. С одной стороны, хорошо, что она подняла меня: будет время на пряники — у меня уже руки чесались попробовать. С другой…

Половина шестого утра! Зимой! Все нормальные люди спят, и правильно делают.

— Это что такое? — Она потрясла у меня перед глазами чем-то длинным, тонким и кривым.

Пока я сонно моргала, пытаясь разглядеть это «что-то» при лучине, оставшейся за спиной у тетки, она продолжила:

— Ты почто батюшкин винокуренный аппарат испортила, бездельница?

— Не испортила, а модифицировала, — проворчала я, вылезая из постели.

Ноги тут же застыли на ледяном полу. Надо все-таки протопить лавку, чтобы не ходить по дому в валенках. Или сперва посчитать, могу ли я себе это позволить? Почем нынче дрова?

— Мо-ди… Тьфу! Понабралась словечек барских! — не унималась тетка. — Медь-то, медь! Денег стоит, а ты чего наделала?

Я демонстративно выдохнула и закатила глаза. Тетка мою пантомиму то ли не заметила, то ли проигнорировала.

— Мало того, что вещь хорошую поломала, так еще и сам аппарат на кухне бросила. Не ровен час, заглянул бы постоялец!

— И что? — не поняла я.

— «Что!» — передразнила она. — Полсотни отрубов штраф и сотня розог за винокурение! А ежели еще и корчемство припишут, то две сотни розог и…

— Так я не самогон… в смысле, не винокурением занималась!

— А кому какая разница, аппарат есть…

— Ну давай тогда всех мужиков посадим как насильников. Аппарат-то есть! — не удержалась я.

— Тьфу на тебя, охальница! Нашла время шутки шутить! Батюшка твой так спрятал, что и когда обыскивали, не нашли, а ты под нос столичному ревизору суешь!

Я вздохнула.

— И не сопи, не сопи! Винокурением только барам заниматься можно, и то в указах оговорено, кому сколько ведер в год сообразно званию делать можно. Батюшка твой вечно по этому поводу сокрушался. Дескать, что толку — деньги есть, а развернуться нельзя, ни земель прикупить, ни вино курить, а какой доход был бы…

— Да что ж ты мне тогда голову морочишь: «нельзя, розги…», если можно? — возмутилась я.

Тетка уперла руки в бока, все еще сжимая трубку.

— Барам можно. Дворянского звания, стал-быть! А не нам, сиволапым!

— Тетушка. — Я плотнее завязала пояс ватного халата. — А я, по-твоему, кто?

— Ты в уме ли? Дашка. Кошкина. Племянница моя.

— Ветрова. Дворянка, — поправила ее я.

Тетка замерла. Смерила меня взглядом с ног до головы. С преувеличенной осторожностью отступила на шаг и присела в гротескном книксене.

— Ах, простите меня, Дарья Захаровна!.. Ручки вам не облобызала!

Я все понимала. Обидно, когда внезапно из мудрой старшей родственницы, которая руководит бестолковой племянницей, превращаешься в обузу. Обидно и страшно. Привычный мир рушится. И тетка огрызалась, как загнанная в угол собака.

Но даже собаке не стоит такого позволять. А уж человеку, у которого предполагается разум, а значит, способность контролировать свое поведение, — тем более.

Очень хотелось топнуть ногой и рявкнуть. Но я — взрослая женщина. А передо мной — напуганная старуха.

— Закончила паясничать? — спокойно спросила я.

Анисья поперхнулась, не ожидая такой реакции. Выпрямилась, но взгляд не отвела.

— Да, по закону я дворянка, пока Ветров официально со мной не развелся. И потому аппарат мне можно. Нет, ручки мне целовать не надо. Перебьюсь.

— Вот спасибо, милостивица!

— Всегда пожалуйста. — Я сделала вид, будто не услышала иронии. — Но по-хорошему тебе бы следовало сказать спасибо графине Стрельцовой.

— Этой…

Я перебила ее.

— Этой дворянке, которую ты вчера оскорбила. Потому что твой язык побежал быстрее разума.

— Не тебе меня уму-разуму учить!

— Не мне, — согласилась я. Взяла с комода счет от доктора. — Возможно, это научит.

— Что это?

— Счет от доктора. На полтора отруба.

— Сколько? — Тетка схватилась за грудь. Но, судя по тому, как она держалась, в этот раз трепыхнулась жаба, а не сердце.

— Полтора отруба, — повторила я. — Фунт вяземских пряников. Мешок муки пшеничной.

— За что?

— За ночное бдение у больной. За лекарства. За твой язык, тетушка.

Тетка выхватила у меня счет, поднесла к лучине. Зашевелила губами. Похоже, читать она не умела, но символы, обозначающие цифры, разбирала. Купеческая семья, как-никак.

— Полтора отруба! — возмутилась она так, будто впервые осознала эту сумму. — Это ж надо! Да что он такого сделал-то?

— Жизнь тебе спас. Причем дважды. Сперва — когда заткнул прежде, чем ты вовсе непоправимого наговорила: в твоем возрасте плети и каторга — верный путь в могилу, как с батюшкой стало. А второй — когда у тебя сердце прихватило. Стоит твоя жизнь полтора отруба? И стоит ли возможность распускать язык таких денег?