— Тебе сколь зим-то, Раска? — спросил и взялся за кашу.

Она наморщила лоб и принялась пальцы загибать.

— Вот сколь, — показала кулачишки, а Хельги счел — семь.

— Всего-то? А говоришь, как бабка старая. Вольше твоему уж всяко поболе. Сам-то не управится?

— Чего прилип, смола? — прошипела Раска. — Сказала, не пойду.

— Ну и сиди тут, косу стереги, инако тётка оторвет.

— Оторвет, я ее пырну, — Раска ожгла темным злым взором, достала из поршня ножик. — Видал? Мне тятька дал, наказал беречь и себя оборонять.

Потом ели в тишине: шипела лучинка тусклая, мыши шуршали по углам.

Малое время спустя, Раска заговорила:

— Не страшно тебе идти-то? Один ведь, — и губешки поджала жалобно.

Хельги тогда и понял о девчонке: кричит и злобится тогда, когда боится, а сама-то жалостливая.

— Не страшно, — соврал. — Раска, если б не ты, я б помер, замерз. Благо тебе. Я аукнусь, слышь? Вернусь, привезу тебе золотой и полотна тонкого. Отец мой матушке дарил. Гладкое и блескучее. Нарядишься, накупишь себе бус.

— Правда? — Раска улыбкой было расцвела, но и поникла скоро. — Вот враль. Не надо мне. А чего надо, я сама стяжаю.

— Зарок даю! — и стукнул себя кулаком в грудь.

— Болтун, — она снова засмеялась, принялась собирать в тряпицу хлеб, рыби, репку. — Это тебе в дорогу. Покусаешь, как оголодаешь. Спрячу в угол. Поутру тётька разбудит ранехонько, хлеба ставить. Так я раньше нее подскочу и тебя толкну. Выведу с задка, там в заборце дыра. Ой, Олежка, погоди.

Снова полезла в свой темный коробок, достала оттуда копытца вязаные и два ремешка:

— Поршни прихвати, инако потеряешь по дороге. А копытца на себя вздень, теплые они. То бабка Листвяна вязала. Она глухой жила, сидит, бывало, по зиме и вяжет, вяжет. У меня еще есть.

Хельги и спорить тогда не стал, разумел — обморозит ноги-то по пути. Взял и копытца, и ремешки, обернул поршни и поставил у теплой стенки.

— Ты шкуру-то подними, — Раска сняла свои обутки, скинула поясок и улеглась на мягкие тюки. — Вместе теплее. Тётька в дом не пускает спать, говорит, негде. А там есть где! Она меня за мамку казнит, злыдня!

Так и улеглись вместе, обнялись. Хельги еще долго не спал, глядел сквозь щели в темень, да слушал, как сопит пригревшаяся у него под боком Раска. К середине ночи опять вздумал рыдать, но себя пересилил. Отца не хотел позорить, а потому послушался сопливой девчонки и порешил стать воем. Да и зарок Раске кинул от сердца, а коли кинул, так надо выполнять.

Через миг Хельги очнулся, услыхав голос Звяги, помотал головой, что пёс, какой отряхивается от водицы.

— Хельги! Хельги! Ты уснул, никак? — звал дядька.

— Не уснул, — наново оправил опояску и полез за пазуху, где лежал кус белой паволоки* для Раски и золотой. — Развилку-то давно прошли?

— Полоумный, — Звяга хохотнул глумливо. — Уж весь видна. Оно ли? Кожемякино твое?

Хельги тронул коня коленями и послал того рысью, краем глаза подмечая, что десяток его не отстал. Так и вошли в малую, забытую богами, весь.

— Попрятались, — дядька сплюнул зло. — Трусливый народец.

— Поспешай, Звяга, — Хельги уже летел знакомой дорогой к подворью Кожемяк, а подлетев, обомлел: вместо домины — дымящиеся головешки. Огнем смело и дерево посреди двора, какое помнил десяток зим Хельги Тихий, сын Добрыни Шелепа.

— Род могучий, что это? — Хельги вздрогнул от своего же голоса.

Оглянувшись, увидал толпу людишек, что жались возле уцелевшего заборца.

— Здравы будьте, — крикнул. — Кожемяки тут есть? Выходи. С миром мы.

Никто не ответил, но Хельги услыхал шепотки — поначалу тихие, потом громче да с опаской.

— Языки отсохли? — Ярун, ближник Хельги, двинулся к толпе.

— Погорели Кожемяки, — вперед вышел крепкий мужик. — Всю ночь полыхало. Видать, упились на радостях да щепань не потушили. Иль искра от очага прилетела. В дому-то токмо Ждан с женой остались, да сынова вдовица.

— Раска жива? — Хельги спешился и пошел к смелому. — Что молчишь? Была тут она?

Мужик заозирался, попятился. А Хельги приметил, что глядел он на молодуху, какая стояла поодаль, придерживая рукой тяжкое непраздное чрево.

— Раска где? — Хельги пошел к бабе.

— Сгорела, — прошептала молодуха, затряслась, заплакала.

— Врешь, — Хельги сжал кулаки, не желая верить в такое. — Как звать тебя?

— Волица я, жена рыбаря. Сгорела подруженька моя, — баба утерла мокрые щеки рукавом. — А ты кто ей будешь-то?

Хельги уже не слыхал, стоял, будто окаменевший. Время спустя, тяжко провел пятерней по лицу, будто хотел смахнуть страшную весть.

— Идем, Тихий, — Звяга тронул за плечо. — Тут уж ничего не вернешь. Костерок сложим, пусть в нави ей теплее станет.

— Да кто ты? — молодуха шагнула ближе.

— Никто, — Хельги зубы сжал. — Говоришь, ночью полыхнуло?

— Как стемнело, так и занялось. Видать, спали крепко, задохнулись. Мясом несло на всю весь, — всхлипнула. — Все сгорели. Видала на головнях Раскино очелье. Ее это, Вольша дарил. Как надела на свадь, так и не снимала.

— Мужатая была, значит, — Звяга покивал.

— Ага, — молодуха утерла распухший нос. — Пожили-то вместе всего десяток дён, а потом Вольша помер. Грудница его взяла. Раска ругалась ругательски, уйти с подворья хотела, а дядька не пустил, запер. Жили-то хорошо из-за нее, из-за Раски. Плела пояса, кошели из кожи шила, изукрашивала. Их завсегда торговали, с других весей к ней ехали. Кому очелье к свади, кому опосяку, кому наручи. А Кожемяки завсегда жадные были, не тем будь помянуты в такой-то день. Ты за опояской к ней? Или за иным чем? — ответа она не получила.

— Скучно будет без Раски-то, — подал голос косматый мужик. — У нее что ни день, то потеха. То с рыбарями сцепится, то с бабами закусится. Манкая, пригожая. В пору вошла, так от женихов отбоя не было, все вено сулили, а она нос воротила. Вольшу жалела крепко, да и не было тут жениха под стать. Тесно ей было в веси-то, бедовая девка, шальная. Домовитая, своего не упускала. Татева дочка, истинно.

Толпа загомонила: бабы плакали желеючи, иные — посмеивались, поминали Раску добрым словом.

Хельги едва не взвыл! Молча ругал Велеса, Раскиного бога, какой до времени увел ее на мост.

— Не дождалась, не дождалась, — шептал. — Раска, прости меня. Если б вчера пришел, если б вчера.

От автора:

Словене — древнеславянское племя, предки новгородцев. Такое, как — кривичи, древляне, поляне, радимичи. Далее по тексту они будут упоминаться автором.

Хоробрый — Во́дим Хоробрый, историческая личность. В 864 году он был предводителем новгородцев, которые восстали против князя Рюрика.

Варяг — викинг.

Рарог — символ князя Рюрика. На гербе Старой Ладоги — вотчины Рюрика — изображен Рарог, пикирующий сокол, воинская птица древнего бога Семаргла.

Олег — по-варяжски — Хельги.

Навь — мир мертвых. Явь — мир живых, навь — мир мертвых, правь — мир богов.

Ладога — вотчина Рюрика была в Ладоге (совр. Старая Ладога, первая столица Руси), после он пришел княжить в Новгород по знаменитому призыву «Приходите княжить и владеть нами».

Поршни — кожаная обувь наподобие лаптей. Однако были и поршни с невысокими голенищами.

Кожух — меховая одежда.

Резана — деньги. Резали от целой монеты, уменьшная стоимость (вес серебра) — отсюда и резана, отрезана. Ногата, куна — также, деньги. Будут упоминаться автором далее по тексту.

Щепань — лучина.

Татева — от слова — тать — разбойник, грабитель.

Вено — выкуп за невесту, ее приданое.

Паволока — шёлк. Паволокой называли любую дорогую ткань тонкого плетения. Ее же накладывали позже на иконные доски перед росписью.

Глава 2

Глава 2

— Велес Премудрый, схорони, не выдай, — шептала Раска, прижимаясь спиной к заборцу. — Вмиг споймают, запрут.

По темной ночи она поначалу и не разумела с чего так пусто на подворье да гарью несет. Пошла вкруг забора, а там уж и обомлела: половины его как не бывало, скотины нет, а на месте домины — головешки.

— Род-охранитель! — охнула Раска, всплеснула руками и бросилась к крылечному столбушку, какой один лишь и остался стоять, как перст указующий.

Уж там нос к носу столкнулась с Любавой: та — в изодранной рубахе, простоволосая — шарила под приступками. Крепкие прежде доски легко ломались под ее руками, сыпались золой.

— Любава, ты ли? — зашептала Раска, нагибаясь к свекрови. — Любава, что ж стряслось?

— Ты? — прошипела тётка, ожгла недобрым взглядом: в темноте чудно и страшно сверкнули ее глаза. — Вернулась, гадюка, приползла. Лучше б тебя волки загрызли, паскудная. Через тебя я всего лишилась. Что матерь твоя бесстыжая, что ты. Пошла отсель!

— Как сгорели? Кто? Да не молчи ты, проклятая! — Раска крепенько тряхнула свекровь за плечо. — Очнись, безумица!

— Не тронь! — Любава подалась от невестки, руками взмахнула и повалилась на землю, завыла тихонько. — Все через тебя, все. Ты на нас беду накликала, из-за тебя все сродники из дома ушли. Не захотели остаться, позабыли. А ты, змея, все краше и краше! Мужа моего сманивать принялась?

— Ах ты! — Раска в сердцах пнула злоязыкую по ноге. — Через меня, говоришь⁈ Кто за березовицу* взялся? Лакали с дядькой Жданом, ни дня не просыхали! Кому ж охота на такое-то глядеть, в дурном дому деток растить. Сами и разогнали! Признавайся, подлая, ты домину спалила? Где дядька Ждан?