Любава вызверилась:

— Ты мужа моего приворожила! Ты, тварь! Тебя на лавку хотел взять заместо меня! Не бывать тому, слышала, змея⁈ Мой был муж, моим и останется!

Тут Раска и разумела, а вслед за тем и обомлела наново. Любава-то завсегда с чудинкой была: ревнючая, злая, жадная.

— Ты ли, что ли? — шептала. — Ты дом спалила? Дядька Ждан там остался?

Любава взором ожгла страшным:

— Я спалила, я. Довольна теперь? Он меня из дома хотел выгнать, чтоб тебя вольно на лавке валять! Короб* мой отнял и тебе сулился отдать, подколодная! Ты, дурища, почто вернулась⁈

— А ты не дурища⁈ Сама раздумай! — теперь и Раска озлилась. — На заимке в веже* долго ль протяну? Любава, ты… — замялась, — ты дядьку Ждана заживо?

Свекровь сжалась, задрожала:

— Я его по злобе пнула, а он упал, голову о край лавки расшиб. Раска, кровищи-то, — Любава икнула, глаза выпучила. — Узнают что я его, так живьем в землю воткнут. С того и дом спалила. Скотину едва успела вывести, пламя быстро занялось. Утресь в кустах схоронилась, слыхала, как вешенские говорили промеж себя. Думают, все мы тут погорели. Никто ж не знал, что сбежала ты. Очелье твое сыскали. Ты обронила, видать.

Теперь и у Раски коленки подломились, уселась с размаху рядом с Любавой, но слезы не уронила: дядьку Ждана ненавидела крепенько: и взгляд его липкий, и голос пропитой, и руки волосатые, и то, как часто тянулся к ней, а послед и злобился, что гонит от себя. С того и побежала из дому, бросив накопленное и припрятанное добришко.

— Вот что, Любава, уходить надо, — Раска опамятовала скоро. — На леднике* много чего осталось. Без снеди далече не уйдем. Забрать надо.

— А то я дурей тебя, — сплюнула свекровь. — Жита* много, репа есть, рыби сушеной пяток вязанок. В веси хлеба не пекли нынче*, пряники есть*.

Помолчали обое, глядя в разные стороны. Через малый миг Любава зашептала:

— Выдашь меня?

— Не выдам, — Раска сморщилась. — Ты меня от дядьки Ждана оборонила, убежать дала. Не ты бы его порешила, так я сама. Тебя не виню, пусть боги светлые рассудят. Ты чего тут-то копошишься?

— Чего, чего, — Любава в разум вошла, утерла грязные щеки рукавом. — Копай, дурища. Ждан под приступками горшкок зарыл. Сколь там не ведаю, но чую, немало. Нас в черном теле держал, а сам все в кубышку. О прошлом лете, помнишь, уходил он на десяток дён? Чую, оттуда и вернулся с серебром. Может, убил кого, может пограбил, с того и деньгу хоронил, не тратил. Раска, я еще короб сволокла к заборцу на задки, там одежа. Прихватила из домины шкуры и кожухи. Поршни новые Ждан сметал на торг, так я и их прибрала. Все в кустах сложила. Мне одной столько не унесть, так себе возьми. Что зенки свои бесстыжие выпучила? За Вольшу с тобой разочтусь. Ты, змея, хоть и подлая, а его вон сколь берегла сыночка моего болезного. И ведь пожили-то мало, десятка дён не наберется. Сыночек мой, Вольша…

Любава заскулила, будто псица над щенем, а вслед за ней и Раску горюшко укусило. Вольшу вспомнила, взгляд его добрый, руки теплые, да и вовсе собралась зарыдать, но себя одернула и не дала горю взять верх: не то время, да и место не то.

— Любава, тише, — Раска поднялась, огляделась сторожко. — Не кричи, услышат. Копай, копай, торопись.

И сама взялась разгребать склизкую землицу, черную да жирную, а через малое время наткнулась на твердое:

— Вот он, вот. Тяни, сил не жалей.

— Тяну, — сипела Любава.

Горшок показался, да большой, круглобокий. Обе выдохнули, привалились дружка к дружке бессильно, но времени даром не теряли: очистили кубышку от грязи, тряпицу разметали да обомлели. Горшок-то полон серебряных ногат, а средь них суровая нитица, на ней четыре золотых нанизаны.

— Вот бесстыжий, — Любава ощерилась зло. — Спрятал, а жене ни рубахи новой, ни плата! Раска, чего уселась? Давай к леднику.

Там прокопошились долгонько: мешок с житом вытащили, репки вытянули, пряников навязали в чистые тряпицы. А потом уж, грязные и уставшие, подались в кусты, какие разрослись у заборца.

— Любава, хватай кожухи, — Раска взялась за шкуры, едва не переломилась от тяжести: волокла и мешок со снедью, и тяжеленький горшок. — Бежим к заброшенной заимке. Я там ночевала в веже. Сухая она, очаг сложен.

— Это чьих? — свекровь поспешала за невесткой.

— Белых. О прошлом лете забросили. Каменисто, земля родить не будет, — Раска оглянулась назад, завидев светлеющий край неба — Глянь, рассвет близко.

— Без тебя вижу, — отлаивалась Любава.

По сереющему небу добрались до заимки, бросили тюки и повалились на лапник в веже.

— В Изворы нам нельзя. Вмиг узнают, — Раска дышала тяжело, но промеж того и радовалась.

Воли ждала с самой смерти мужа. Перед свадью дядька обещался отпустить ее, коли Вольша помрет, да так слова своего и не сдержал, а все по жадности, да по пьянству. Жили тем, что Раска делала и редко — дядька Ждан. Тот кожи мял-дубил, обутки метал, да за них выручал мало, худо. С того и не пускали уную* вдовицу ни в мир, ни замуж. А сватались многие: вено сулили щедрое, да приманивали богатым и сытым житьем.

Нынче Раска разумела, что воля сама к ней явилась, а все через Жданово бесстыдство, да тёткину злость. С того и улыбнулась: иной раз и зло добром оборачивается.

— Я тронусь в Ладогу, — Любава присела, обобрала с волос листки сухие. — Скажусь вдовицей Белых. Она о прошлой зиме пропала. Домок прикуплю какой нето. Может, возьмут на торг. Стану чужим торговать за деньгу. Да и моей мне хватит.

Раска поднялась вслед за свекровью, раздумала:

— Я в Новоград, — перекинула косы долгие за спину.

— Скажись вдовой из Строк. Имя-то твое, родовое. Суриновская весь большая, чьих ты там была никто и не вызнает, — учила Любава.

— Ты-то дойдешь, а вот я… — Раска оглядела поседевшую. пожухлую свекровь.

— А ты что, безногая? — Любава прищурилась зло.

— А ты безмозглая? На дорогах ватаги, тати по лесам шастают. Поймают, скопом навалятся. Натешатся, а потом оставят в лесу помирать.

Любава губы поджала, оглядывая Раску, и хмыкнула:

— Обрядись пострашнее. Я тебе горб приделаю, туда и ногаты свои упрячешь. Кожух сверху накинь и ступай. Чего уселась? К ручью пошли, обмоемся, косы вычешем. Потом жита запарим.

Так и сделали.

Водица-то в ручье студеная, журчливая. Обе вымерзли, пока грязь смывали, землицу из-под ногтей выскребали. Косы полоскали долгонько — долгие, густые, а вот чесались уж у костерка малого, грелись. Одежки грязные порешили закопать: отмыть не вышло, а оставлять — боязно. Узнают по вышивке, искать станут.

Каши сварили, пожевали, а потом уселись на лапник взглядами жечься.

Первой не сдюжила Любава:

— Серебро поделим и разойдемся.

— Твоя правда, — Раска прищурилась ехидно. — Спать с тобой не стану, веры тебе нет ни в чем.

— Да и ты мне не по сердцу. Сколь зим прожила со мной, а матушкой так ни разу и не назвала, — отбрехалась Любава. — Сыпь на тряпицу.

Раска и сыпанула из горшка, да обрадовалась: деньги немало, а, стало быть, явь будет небедной, сытой.

— Вот мое, вот — твое, — Любава поделила на глазок, без счета. — На руку-то прикинь, ровно вышло.

— Ровно, — Раска жадно сгребла серебро в холстинку, увязала вервием крепко. — Золотые давай, — и протянула руку.

— На, подавись, — свекровь сняла с нитицы кругляшки. — Ты завсегда жадная была.

— Так твоя наука, — Раска улыбнулась глумливо.

— Репу вари, — наказала Любава. — Рыби я тебе увяжу в котомку, пряников сложу. Горб сметаю из рубахи и поневы, деньгу сама прячь. Глянь, понева-то новая. Ты вышивала. Умеешь. Тут очелья, холстины. Разделим.

Так и провозились до высокого солнца. А там уж, хоть и уставшие, разошлись в разные стороны.

Напоследок Любава обернулась и высказала:

— Ох и страшная вышла горбунья. Ты морду-то глиной замажь, дюже белая. И руки тряпицами оберни, — помолчала малое время: — Зла не держу на тебя, Раска, но и добрым словом не помяну. Солоно мне с тобой пришлось, не прикипела я к тебе за столько-то зим. Злая ты, несердечная. Иные сиротки ласковые, а ты — колючая. А за Вольшу благо дарю. Одну тебя и привечал, дышал тобой. Сколь ждал, сердешный, что ты в пору войдешь, что женой ему станешь. Хоть десяток дён, а посчастливился. Знаю, что не любила его, жалела, а все одно, яви ему прибавила. Без тебя бы помер скоро. Боле не свидимся, Раска, так себя береги, как умеешь. Никому не верь, не бойся никого, ничего не проси, и выживешь.

С тем и ушла свекровь, унесла с собой злобу и ненависть, оставила Раску одну — вольной, при серебре и с новой явью впереди.

— Ступай, ступай подальше, — приговаривала уная вдовица. — А Раски нет больше. Сгорела вместе с клятой доминой и постылым дядькой.

Через светлый лес Раска шла, едва не пела: солнце от зимы очнулось, согрело. Землица паром исходила, стволы дерев сочились влагой, сверкали самоцветами, а небо лазурью светилось, слепило глаза, но и отрадило.

— Не оставил, не бросил в беде, — Раска потянулась к оберегу Велесову, какой не снимала с пояса. — Знала я, чуяла, что ведешь меня. Всякий раз поминать буду, силу твою множить. Не оставь меня ни сейчас, ни потом. А я отзовусь тебе, я отзовусь, Велес Премудрый.

У кромки леса на большой дороге Раска помедлила, опасливо озираясь. Но махнула рукой на свои страхи: радость понукала, подгоняла идти дальше, волю пить жадно, как медовый взвар на праздник.