– Самое горькое на свете – это слезы сильного человека.

– Где вы видели слезы?! – огрызнулась Аланис, но…

Как-то так вышло… ужасно нелепо…

Словом, она села и зарыдала взахлеб. Задыхалась, умывалась слезами, со всхлипами глотала воздух. Грязное, жалкое чучело… о, боги!..

Отец Давид гладил ее по спине и говорил:

– Поплачь, девочка. Давно пора.

Священник был мудр и выбросил из памяти тот случай. Не спрашивал: «Как вы себя чувствуете?..», «Полегчало?..», или еще какую глупость. Много молчал и, кажется, сам ощущал неловкость.

Редко бывало такое, чтобы леди Аланис Альмера оценила чей-нибудь поступок по достоинству. Но это был как раз тот случай. В Дойле, уже после беседы с Эрвином, она встретила священника. Он сказал:

– Миледи, герцог Эрвин предложил мне остаться с ним и сопровождать в походе на юг…

– Оставайтесь, – сказала Аланис. – Я буду рада.

Так и вышло, что отец Давид присоединился к войску северян.

* * *

Сожженный монастырь представлял мрачное зрелище, особенно на закате дня.

Боги, какая банальная мысль, – думал Эрвин. Храм сгорел – мрачно; детки играются – весело; вино – сладко; девичьи бедра – соблазнительно… Да я зрю прямо в корень, подмечаю суть вещей!

Он пытался найти в том, что видел, скрытую эмоцию, глубинный смысл. Какую тайну хранят почерневшие стены, обугленные здания без окон и крыш? Что означает церковь с огрызком гнилого зуба вместо колокольни?.. Какое высказывание вложили боги в заваленный колодец, в груду кирпича и балок, оставшихся от трапезной?.. Эрвин не видел смысла – только мрачные, грустные развалины. Ничего более. Тревога шептала ему на ушко: твоя война окончится тем же – бессмысленной руиной.

– Зачем вы привели меня сюда? – спросил Эрвин.

– Мы выехали на прогулку, – сказал отец Давид. – Так случилось, что приехали сюда. Уместно ли говорить, что я привел вас?

– Не лукавьте, отче, вам не к лицу. Вы часто бывали в Лабелине, а мы всего за двадцать миль от города. Вы знали, что здесь есть эти руины, когда предложили мне свернуть с большой дороги.