Я позволила себе перевернуться на спину и прикрыть глаза, нежась на солнце. Кто убил Рыбальски? Сигизмунд? У него был мотив, как впрочем, и у любого обитателя этого дома, даже у Лешуа имелись основания. Перед глазами плясали и кривлялись алые искры, превращаясь в уродливые оскалы карточных фигур. Вот порванная надвое карта близнецов… Ее бьет карта шута без масти, бесцветная и уродливая, готовая разродиться двумя новыми… Вот сброшенный со стола туз Рыбальски, истекающий кровавыми рубинами… Дама треф с недовольно поджатыми губами Шарлотты… А вот и мой тюльпанчик пик, так некстати пришедший в руку… А на кону вся вечность и еще чуть-чуть сверху… Я крепко держу свой козырь, но неизвестный противник — Единый, как пить дать, Единый! — пытается вырвать карту из рук. Я кричу и вцепляюсь в нее зубами, обливаясь горючими слезами, и тут сопротивление пропадает!.. Я теряю равновесие и падаю, но продолжаю прижимать карту к груди. Но шут подмигивает мне грустно и меняет масть, превращая карту в тигра!.. Червовая масть императора… Зачем она мне? Я пытаюсь сбросить ее, но она липнет к рукам и больно впивается в тело. А в груди пустота, на карте бьется мое сердце, живое и истерзанное… Вокруг меня поднимается кровавая метель из карт. Они вьются и пляшут, пьют мою кровь и отваливаются сытыми пиявками, которые скрипят под ногами осколками зеркал… А я танцую… все танцую и никак не могу остановиться.

Проснувшись от рубиновой боли в бедре, я какое-то время слепо всматривалась в темное кружево облаков на ночном небе и пыталась сообразить, где нахожусь. Потом подобрала мешок, встала и подошла к краю крыши. Ночь опустилась над городом и расцветала, распускаясь светом окон в домах, шелестя призрачным отблеском реки, алея золотыми куполами соборов. Самый высокий… Вон он… Штефский собор. Взять бы и полететь над дремлющим городом, отбросив в сторону все сомнения, приземлиться бесшумной татью на купол божьего дома, обернуться вокруг него ночной тенью и украсть у Единого… Я забыла, что хотела украсть?.. Кажется, весь мир?..

Боль казалась неважной, даже несуществующей, выдумкой скучающего разума. Она отпадала, как короста, всего лишь мгновения бытия в благословенной вечности. Безумие хаоса порождает сознание и оно же поглощает его в смерти, так стоит ли бояться? Все повторится!.. Лететь!.. Все бросить!.. К звездам!.. Оставить внизу страх, боль, безумие, обман, безнадежность, смерть!.. За спиной выросли бумажные крылья. Я шагнула вперед, подхваченная плывущей ночью. Лететь!..

Но упрямый Кысей не отпускал. Он тянул назад, ломал мне крылья, вырывал из них перья-карты, опутывал ноги, душил в кулаке, запирал в горящей клетке. Так бы я наверное и кувыркнулась вниз и забрызгала бы своими мозгами садовую дорожку, если бы не ноющая боль в груди. Она не отпускала, пробивалась в сознание сквозь колдовскую пелену отупения и тащила назад. Я замерла в полушаге от края. И тут накатила злость. Дикая, черная, лютая, удушающая, бессмысленная. И спасительная. Я упала на колени, задыхаясь и выплевывая нутро, но все равно упрямо вытянула над городом руку и сжала кулак, воображая, как меж пальцев у меня корчится весь мир.