Сердце в чужой груди не билось; дыхание тоже было едва ощутимым. Но часы в кармане упрямо процарапывали стрелками путь по циферблату.

– Ты как?

Уилки шевельнулся, сворачиваясь в комок так, чтобы касаться пола только мысками ботинок:

– Плохо, – откликнулся он сипло. – Но это временно. Они… недооценили. Уже проиграли. Надо только подождать. И я теперь точно знаю, куда идти.

Морган сместил руку и осторожно, самыми кончиками пальцев, погладил его по виску. Несмотря на неопрятный вид, седоватые волосы на ощупь оказались нежными, как кроличий пух, и гладкими, как шёлк.

– Долго ещё?

– Минут двадцать, если тебя интересуют человеческие аналоги, – пробурчал часовщик и слегка повернул голову, по-кошачьи подставляясь под ласку.

Красный свет сжирал другие цвета, превращая всё тёмное в оттенки чёрного, а светлое – в розовое. Но когда ресницы Уилки дрогнули, то под ними сверкнуло яркое золото. Искорёженные двойники в зеркалах вытянулись, теряя антропоморфные очертания, и растворились.

Без жутковатых отражений глянцевая коробка-ловушка превратилась в перекрёсток шести сумрачных дорог в никуда. А часовщик стал ещё легче, кажется, и сияние вдоль линии сомкнутых век начало угасать.

– Ты что-то сделал с ними? С отражениями?

– С тенями. Спугнул, – пробормотал Уилки. – Задрали пялиться.

Последние два слова были, скорее, из лексикона Кэндл, и Моргана внезапно накрыло волной иррациональной нежности. Снова вспомнились рассуждения Дилана о старших и младших братьях, и недавний сон – летний полдень, зелёные холмы с ало-бело-жёлто-малиново-голубой патиной диких цветов, и выматывающая жара, и чужое сияние, и тьма на собственных плечах, и белки, шныряющие из рукава в рукав…

– Ты просто устал, – сорвалось с языка. – Вымотался в край, Златоглазка.

Уилки вдруг словно молнией шарахнуло. По всему телу прошла судорога, он дёрнулся и запрокинул голову под невероятным углом, точно шею под укус подставляя, и широко распахнул глаза, полные закатного солнца:

– Что ты сказал? Повтори.

До этой секунды Морган всю жизнь считал, что “табуны мурашек” – неудачная метафора и художественное преувеличение.

– Ты просто устал, – прошептал он, чувствуя, как онемение разливается по коже холодным маслом. – Вымотался…

– Нет. Имя.

Это была не просьба, а требование.

– Златоглазка.