– Откуда ты вообще…

– Извини! – выпалил Морган, спешно перебивая, заставляя отвернуться, погаснуть, пока ещё не уехала окончательно крыша, и с трудом ослабил объятия, чтобы не оставить синяков. Если, конечно, у квинтэссенции волшебства и света вообще могли появиться синяки. – По-дурацки, фамильярно, я знаю, просто вдруг в голову пришло, и вот ляпнул. У вас троих глаза светятся, и я…

– У них светятся потому, что они пришли за мной, – ответил Уилки тихо, наконец опуская ресницы. – Кровь от крови моей, как сказали бы люди. Значит, совпадение… Ты знал, что каждого своя плата за переход чрез черту? – неожиданно спросил он.

– Нет, – выдохнул Морган с облегчением, что тема сменилась. Хотя новая представлялась если и менее опасной, то гораздо более пессимистичной. – Ты о фонарщике и Шасс-Маре?

– Да, – кивнул часовщик и наклонил голову, утыкаясь ему в шею. Поза была страшно неудобной, но при одной мысли о том, чтобы пошевелиться, мышцы разом деревенели. – Тот, кого ты называешь фонарщиком, платил всю жизнь. Он шёл и нёс на вытянутых руках своё сердце, но точно знал, что не найдётся того, кто подставит ладони и примет дар. Его ненавидели и боялись инстинктивно, как хищное чудовище, по недосмотру выпущенное на детскую площадку. Поэтому он и знает лучше других, что такое ужас… Плату зачли, и переход был лёгким, даже смерть пришла не от побоев, а от случайного выстрела.

Перед глазами встали строки из мемуаров О’Коннора.

– Это ведь Чи спустила курок, да?

Губы Уилки шевельнулись, обозначая улыбку; видеть её Морган не мог, но чувствовал кожей.

– Да. Она предала, пусть и невольно, и сожгла себя чувством вины. О, это была смерть более мучительная, чем любая древняя казнь. Но из пепла возродилась искра – плату зачли. Чи навсегда привязана к фонарщику. Те двое по сути – единое целое. И он получил в награду возможность делать то, для чего был рождён. А она – сладость искупления и лёгкость бытия за чертой, право быть клинком, пылающим в руках его. И их обоих это более чем устраивает.

Он замолчал – выразительно, явно давая возможность задать вопрос. Оставалось только покориться.

– А Шасс-Маре?

– О, с ней сложнее, – усмехнулся Уилки. – Я помню её ещё девочкой. Испытание завистью к тем, кто жил попроще, и гордыней из-за особенной судьбы она прошла, но на грани удержаться не сумела. Рухнула в пропасть, вычеркнула себя из памяти человеческой целиком. За неё поручились, но плата оказалась мала, и Шасс-Маре добирает сейчас – одиночеством в темнице корабля, севшего на мель. Проводников всегда двое, – добавил он. – Без напарника нет ни равновесия, ни смысла.